Притом, что Вы активно публикуетесь в сети и толстых журналах, поэтических книг у Вас не так много (четыре, если не путаю). В чем причина?

– Формально уже пять. Правда, две первые, изданные в 1990-е годы в Туле, кажутся мне ученическими. А самая новая книга – скорее артефакт, поскольку вышла тиражом десять экземпляров. Пять книг – это вообще-то немало. В советское время у некоторых поэтов было по одной книге за всю жизнь, а некоторые и той не дождались. На самом деле главная причина – нехватка времени. Много энергии отнимает литературный процесс, происходящий практически в круглосуточном режиме. Сейчас у меня как минимум пять неопубликованных рукописей – какие-то уже существуют в собранном электронном виде, какие-то еще только в виде идей.

– Ваши сборники, как правило, составляют другие люди. Разве посторонний способен разобраться в поэтическом космосе лучше самого стихотворца? Не нарушается ли таким образом глубина и концепция замысла?

– Только две книги были собраны не мной – «Поющее дерево» составила издатель Елена Пахомова и, на мой взгляд, очень хорошо, а «Растение-женщина» – художник Виктор Гоппе, но и сама идея была в том, что это книга художника. Я не мыслю стихи книгами. Бывает, что стихи складываются в циклы или их можно объединить по какому-то принципу: хронологии, тематике, эстетике, жанру. Но я убежден, что беда многих современных книг в том, что их компонуют авторы. Было бы гораздо лучше, если бы это делали грамотные редакторы.

– Эпитеты «волшебный», «божественный» в Ваших стихах повторяются достаточно часто. А сами поэтические тексты оставляют ощущение, связанное с магией, детством, тайной… Вам жизнь все еще кажется загадочной? Каков ее главный секрет для Вас?

– Главная загадка жизни в том, что мы все когда-нибудь умрем. В этом смысле жизнь, наверное, до сих пор кажется мне необъяснимой. Именно поэтому порой хочется навеять, по Беранже, «золотой сон» – себе и человечеству, чтобы не думать о необъяснимом и неизбежном – о смерти. Бог – категория меры. Именно благодаря ей мы как-то живем всю жизнь со смертью рядом. Ну а магия – это то, во что человечеству очень хочется верить всю его историю. Это попытка найти другую категорию веры – помимо Бога. Это запасный выход на тот случай, когда Бог не отвечает.

– Вода, рыба, поэт, женщина – наиболее часто встречающиеся образы. А что еще составляет основу Вашего поэтического космоса?

– Вода и рыба – это Бог, небо. Поэт и женщина – это земля и плоть. Это – полюса моего космоса. А внутри еще очень много интересного.

– А кто Вам ближе – Хармс или Гумилев?

– Гумилев мне как отец, а Хармс – старший брат. Оба чему-то научили, каждый по-своему. Но ведь мы учимся у всех и всего – у дерева, неба, воды, рыб, трав. Вот стены, например, учат молчанию. Жизнь человека – это научение у окружающего мира. Хорошему или плохому, в зависимости от обстоятельств. Помните у Арсения Тарковского: «Я учился траве, раскрывая тетрадь…» Поэтому, кто меня больше сформировал – литературные предшественники, близкие люди или окружающий мир, – мне сложно сказать. Наверное, они все.

– Многие Ваши стихи (опубликованные в последних журнальных подборках, во всяком случае) сюжетны. Каждое стихотворение – история. Просто лирика Вам не интересна?

– В каждом стихотворении есть история. В одних стихах она зашифрована, дана в виде лабиринта или ленты Мёбиуса, а в других – развернута в горизонтальную или вертикальную плоскость. Может быть, поэтому мне кажется, что все, что я пишу, – чистая лирика.

В последнее время Вы пишете верлибры. Чем обусловлен отказ от рифмы? И вообще как относитесь к тому, что сегодня все чаще рифма становится чем-то прикладным?

– На самом деле я пишу по-прежнему регулярные стихи, но и верлибры тоже очень люблю. В верлибрах мне зачастую легче дышится. Но есть какие-то ситуации, которые проговариваются только в рифму. Я иногда даже пробую писать одно и то же стихотворение верлибром и регулярным стихом, и наблюдаю, в какую форму оно более комфортно ложится. От рифмы я никогда не отказывался, но порой она является сдерживающим фактором, что неприемлемо, поскольку поэзия – это единственная возможная свобода для творческой личности. И не только для творческой. Пример – поэтические стадионы шестидесятых. Люди слушали тогда даже не сами стихи, а именно воздух свободы, сквозивший в них.

Как руководитель литературного салона в «Булгаковском доме» и организатор Волошинского конкурса расскажите, что такое современная поэзия.

– Можно сказать так: современная поэзия – это большой котел, в котором варится многослойный суп поэзии. Описывать все школы, группы и так далее не вижу смысла. Это будет либо учебник, либо справочник. Я читаю очень много стихов, мне многое нравится, многое не нравится. Я вообще – меломан поэзии. У одних мне нравятся отдельные строки, у других – строфы, а у кого-то – отдельные стихи. Очень редко бывает, что нравится целая книга. Одними из моих любимых современных поэтов являются Александр Кабанов и Валерий Прокошин. Боюсь продолжать этот список, потому что он займет очень много места.

Несколько слов о новаторстве современной поэзии. В чем оно, на Ваш взгляд, сегодня выражается? Назовите, пожалуйста, несколько имен поэтов-новаторов.

– Новаторство – очень старое слово. Оно, мне кажется, уже утратило свой первоначальный смысл. Под маркой новаторства были рождены и символизм, и акмеизм, и футуризм, и постмодернизм, и новая искренность и многое другое. На мой взгляд, каждое состоявшееся стихотворение – это и есть новаторство. Что можно сказать сейчас, когда все уже сказано другими, сотнями наших предшественников? И вот если это удается – это и есть новаторство. Причем не обязательно, чтобы это был верлибр, или палиндром, или еще какие-то специфические формы. Хорошие рифмованные стихи тоже могут быть новаторскими. Из новаторов-современников могу назвать навскидку Андрея Вознесенского, Леонида Губанова, Константина Кедрова, Алексея Цветкова, Александра Кабанова, Валерия Прокошина, Дмитрия Строцева и так далее.

– Ошибаюсь ли я, полагая, что поэзия сегодня вновь приобретает салонный (то есть еще более закрытый) вид (во всяком случае, в Москве)? Говоря о салонности, я имею в виду в том числе и поэтические слэмы, которые посещают в основном не простые читатели, а товарищи по поэтическому цеху…

– В Москве слишком много всего происходит. Но о литературных вечерах таких классиков, как Битов, Искандер, Рейн, Кублановский даже канал «Культура» не сообщает. Что уж говорить о других каналах. Это заговор молчания. Ко мне в «Булгаковский дом» на вечера иногда приходят люди не из литературной тусовки. Как правило, они уходят в восторге: оказывается, у нас есть современная поэзия и проза! А они об этом не знают. Они-то узнают новости из телевизора и рекламы. А у современной литературы – нет денег на ТВ и рекламу. И сегодня в нашем государстве, в его структурах, занимающихся культурой, нет желания созидать культурное пространство в области литературы. К сожалению.

Что касается салонности – поэзия всегда была салонной: и во времена Державина, и во времена Пушкина, и в Серебряном веке. Вот только ходили в эти салоны первые лица государства, поэтому поэтическое слово было так весомо. А сегодня в салоны ходят только сами поэты. Да иногда студенты. И поэтому нынче поэтическое слово ничего не стоит.

Приветствуете ли Вы (опять же, как организатор большого конкурса) разделение поэтов на столичных и провинциальных? Или предпочитаете межевать поэтическое пространство как-то иначе? И как?

– Большая часть столичных поэтов – это бывшие провинциальные, то есть съехавшиеся со всей страны, а то и из других стран люди. Я сам, например, родом из Тулы. Если уж как-то межевать, то так: поэты столицы, поэты провинции, поэты диаспоры. Москва – это точка сборки, адище города, горнило, через которое кому-то суждено пройти в большую поэзию, а кому-то остаться просто хорошим парнем. И тут либо от всего сразу зависит – от таланта, настойчивости, коммуникабельности, правильного выбора ориентиров или тусовки, либо ни от чего – как карта ляжет. Иногда поэту просто фартит.

Очень частая беда поэтов, живущих за пределами Москвы или вообще вне России, – в том, что они не понимают, что сегодня происходит в поэзии. Концентрация литературных новшеств – всегда в Москве. Люди, лишенные возможности достаточно оперативно читать современных интересных поэтов, продолжают писать, как в 1920-е или 1980-е годы прошлого века. Они изобретают колесо, которое давно изобретено. Сейчас хотя бы есть Интернет, все можно считать оттуда. А до его появления болезнь информационного вакуума провинции была неизлечима.

Куча стихов, куча книжек, которые выходят в Москве, для творческого человека – гумус. Благодаря ему ты понимаешь, что происходит, что бурлит, что в этой каше варится… Поэтому можешь сделать выбор: искать что-то свое, новое – или по-своему, но все же следовать традициям. А когда ты лишен информации, лишен питательной среды – нет возможности выбора.

– В одном из интервью Вы сказали, что в поэзии «женщина думает животом, а мужчина – головой», а как же знаменитые слова Анны Ахматовой о том, что М и Ж – определение только для отхожего места?

– Милейшая Анна Андреевна сказала много остроумных вещей. Но это не отменяет того, что она сама, как поэт, думала животом. Я когда-то написал: «женщина – это животное от слова живот». И с этим ничего нельзя поделать. К счастью для мужчин.

Что такое публичность для сегодняшнего поэта? Обязательно ли для пишущего человека культуртрегерство?

– Нет, конечно! Скорее – наоборот, крайне нежелательно. Тебя начинают воспринимать только как куратора чего-то, накапливаются обиды тех, кого куда-то не позвали, не пригласили, не напечатали. А причины могут быть самые разные, в том числе весьма прозаические, финансовые. Один мой коллега-куратор однажды мне признался: я узнал, как много у меня врагов, только когда стал проводить фестиваль. И мне это очень понятно. Если ты – куратор, то все считают, что ты всем что-то должен. Даже если для тебя это не работа, ты за это не получаешь денег, как я, например, и вообще делаешь это в ущерб своему творчеству и своей семье. Я уже говорил, что занимаюсь организацией литпроцесса только потому, что мне это интересно. Но тогда это действительно должно быть интересно – мне, а не кому-то другому. Иначе я просто впустую трачу свою жизнь.

А публичность – это зло. Мне кажется, публичные люди по-своему очень несчастны. Человеку нужно личное пространство, оно созидательно. А публичность разрушительна. Но по-настоящему публичных поэтов в России сегодня нет. Разве что Евтушенко. И то – это инерция прошлой славы.

– И последний вопрос, какова роль поэта сегодня, когда ориентиры общества напрочь сбиты?

– Поэт – это не роль, а неизбежность. Невозможность не писать. Поэтому во все времена поэт – это переводчик Бога на язык людей. Бога – в самом широком смысле, то есть – истины, знания, тайнописи, судьбы, ценностей, нравственных ориентиров. Если вы захотите что-то узнать о себе или о Боге – читайте стихи. В поэзии все сказано.