Анна Каменкова:

«Удивить может только подлинность чувств»

Книги органично вошли в ее жизнь с самого раннего детства, в доме была большая библиотека, которую собирал папа, учитель словесности Семен Абрамович Гуревич.

«Библиотека в нашем доме была колоссальная, — начинает разговор Заслуженная артистка России. — Но я даже не воспринимала это как книги. Это был такой ежедневный антураж, как близкие люди, которые тебя всегда окружают. Наверняка все помнят свои первые книги. Я помню и запах, и как они выглядели, и каждую картинку. Джанни Родари, например. А когда я болела, то любила смотреть картинки Бидструпа. Это занимало меня надолго, и было очень увлекательно».

— А пластинки с записями спектаклей не слушали?

— Нет, этого в моем детстве не было. Я потом сама записывала такие пластинки, но у нас дома не было даже проигрывателя. У нас и телевизора очень долго не было. Я жила с папой, и мы были стеснены в средствах. Мама умерла, когда мне было 9 лет, и мы с моей старшей сестрой Ольгой остались с отцом. Первый телевизор у нас появился, когда я уже, наверное, училась в Щепкинском училище.

— То есть ваш досуг – это были в основном книги?

— Да, конечно. И еще гульба-пальба. Мы очень много времени проводили на улице. Тогда не страшно было гулять допоздна. Проходные дворы центра Москвы – Покровка, Маросейка — мы знали как свои пять пальцев.

— Анна Семеновна, папа много читал вам в детстве?

— Он был всегда занят, но папа и литература были неотделимы. Если он ехал на такси, то рассказывал таксисту, что вон в том доме Пушкин читал «Бориса Годунова», а здесь жил Тургенев. Все знал про архитекторов, рассказывал очень увлекательно, кто и когда построил такой-то дом. Когда подъезжали, и папа спрашивал таксиста, сколько он должен, тот отвечал: «Отец, ничего не надо. Вы мне глаза открыли на Москву, столько всего рассказали!» Он потрясающе знал Москву. Конечно, у нас в почете был Гиляровский. Папа всегда умел переключить меня, когда случались какие-то стрессы. Я росла ребенком свободолюбивым, а папе часто некогда было со мной возиться. Когда у нас бывали время от времени какие-то конфликты, я демонстративно начинала читать «Евгения Онегина», а он вдруг спрашивал: «А ты знаешь, что такое «брегет»? И он мне много вещей расшифровывал, и тем самым снимал конфликт, потому что слушать его было очень интересно. Просто он был очень талантливый человек. Хотя и сложный, непростой. К отцу, преподававшему русский и литературу в старших классах, возили детей со всей Москвы. Педагогом он был уникальным. К примеру, когда проходили рассказы Чехова, приносил в класс коллекцию старинных фотографий начала века и просил учеников в вынутом наугад портрете найти черты чеховских персонажей. А еще он приглашал в класс ученых, актеров, чтецов, к примеру, Яхонтова. Когда к нам приходили гости, папа говорил: «Аня, расчисти дорожку!», и я убирала занимающие все пространство книги, чтобы можно было дойти до его стола.

— Вам с сестрой он тоже устраивал литературные экскурсии по Москве?

— Нет, но он водил меня на вечера в Дом учителя, на творческие встречи, в театры. Я несколько раз была у него на лекциях, но не потому, что мне хотелось, а просто деть меня было некуда. И я видела, как люди буквально на люстрах висели, когда он выступал. И как его слушали, как боготворили – этого некрасивого человека. Он становился невероятно интересным, когда начинал рассказывать.

— А стихи он читал?

— Нет, такого я не помню.

— Вы сами увлекались поэзией с детства?

— Я бы так не сказала. Я, наверное, такой тормоз: до всего дохожу значительно позже, чем многие. Меня ошеломила поэзия уже совсем взрослой – лет в тридцать и позже я открыла для себя поэтов Серебряного века. Какая актриса не читает Ахматову и Цветаеву? Таких просто нет. Другой вопрос — есть разные уровни знания поэзии. Есть Света Крючкова, которая знает о поэтах буквально все. Она занимается и Ахматовой, и Цветаевой, изучает не только их творчество, но и судьбы. Такое ощущение, что она с ними живыми общалась. Я просто снимаю шляпу перед такими людьми. Я, увы, не могу этим похвастаться. Знаю поэзию на уровне «Ой, как мне нравится!».

— Вы много общались с современными драматургами и писателями, когда снимались в кино и играли в театре? С Лидией Чуковской были знакомы, когда играли в экранизации «Софьи Петровны»?

— Нет, мы не общались, она уже была больна. Я очень нервничала, что ей не понравится. Но она видела картину, осталась довольна и подписала мне книгу. Вообще, эта роль тяжело мне далась. Во-первых, я играла героиню намного старше себя — мне было 34 года, а Софье Петровне за пятьдесят. Во-вторых, 30-е годы прошлого века — страшное время. Мы возили фильм на фестиваль русского кино во Францию, и французы после просмотра потрясенно говорили: такого не может быть, так с людьми не поступают! В такие роли погружаешься очень глубоко, и потом трудно возвращаться. Я выныривала из «Софьи Петровны» долго. Ходила состарившаяся, сгорбленная, с потухшими глазами. Конечно, пыталась помолодеть снова: перекрасилась в блондинку, но и это не помогло. Все пришло в норму со временем, с другими ролями. Я общалась с Александром Володиным, совершенно потрясающим человеком, уникальным драматургом и прекрасным поэтом. Он был гений, не от мира сего. Потрясающих знаний и таланта писатель — Эдвард Радзинский. И пьесы у него непростые, но очень интересные, это такой мастер. Ему можно задать один вопрос, и все: сиди и слушай.

— Мемуары любите?

— Не очень, только в связи с какой-то ролью их читаю. Это все-таки лишь версия событий. И потом, как правило, их пишут не писатели, это все-таки такая «самодеятельность». Мне интереснее, чтобы Эдвард Радзинский прочел все эти мемуары, а потом, сведя какие-то версии, написал книгу, которую я с удовольствием прочту. Радзинский сам говорит, что любой документ – это тоже версия. Как любой спектакль – это версия. Почему Чехова ставят уже сколько десятилетий по всему миру? Потому что возможны любые интерпретации. Он дает универсальный ключ ко всему.

— У Анатолия Эфроса в театре на Малой Бронной было очень глубокое проникновение в литературу, в пьесу. Вы — одна из его любимых актрис.

— Эфрос все видел по-своему. Нам казалось: вот здесь кульминация, а он мог это место спокойно пропустить. А что-то, что нам казалось проходным, он выделял как главное. И на этом строились такие узнаваемые болевые вещи. Вообще, на мой взгляд, Эфрос — вершина театральной режиссуры XX века.

— Вы играли много классики и участвовали в экранизациях классических произведений.

— Молодым актерам, которые только учатся в театральном училище, играют Ибсена или Горького и не довольны, что приходится играть в этих пьесах, я говорю: «Дураки, потом вам не дадут эти роли. Радуйтесь, учитесь на них». Мне повезло, я играла и Гоголя, и Горького, и Шекспира, и Чехова, и Островского. Могла бы побольше, конечно.

— Жалеете, что какие-то роли не удалось сыграть?

— Да, наверное, если всерьез об этом задумываться, но я этого не делаю. Мне очень хотелось сыграть Машу в «Трех сестрах». Эфрос ставил спектакль, Ольга Яковлева замечательно играла в нем Машу. Я там ввелась срочно, по необходимости, играла Наташу, а мечтала о Маше. И вдруг, когда мне уже стукнуло 60, Юрий Грымов предложил мне сыграть Машу в своем фильме «Три сестры». Вот такие бывают развороты. Сначала я удивилась, но когда Юрий рассказал концепт, мне показалось, что это даже обострило действие. Когда девочка в 25 лет говорит: «Неудачная жизнь» — это одно. А когда женщина, прожившая жизнь, говорит: «Неудачная жизнь, не получилось» — это больнее, драматичнее, и я в это верю.

— Ваш персонаж Ольга Чехова в спектакле «Ничего, что я Чехов?» очень цепляет.

— Тоже подарок, я считаю, и от режиссера, и от драматурга Екатерины Нарцизовой-Шипуновой. Когда читала пьесу, жаловалась Юрию Грымову, что ничего не понимаю. Но когда прочла финальный монолог, меня так пробило. Сказала: «Давайте делать!». Там есть судьба, боль, детектив, невероятная история. Почему Ольгу Чехову как агента спецслужб ни в Германии не расстреляли, ни в Советском Союзе? К роли, конечно, много начитываешь мемуаров. Сохранилось много фотографий, она была красоты божестенной, невероятной.

К сожалению, я сейчас читаю очень средние пьесы, сценарии, это заполняет все мое время. Я могла бы читать качественную литературу, а вынуждена — эти довольно низкопробные сочинения. Потому что это моя работа. И даже бывают талантливые пьесы, но не мои. Сценаристы еще могут центральных персонажей как-то выписать. А я сейчас попадаю в категорию «мамы, бабушки», на таких персонажей вообще не обращают внимания. Это должна быть судьба, история, какой-то поступок, чтобы было что играть. Нет, ничего. Технический персонаж.

— А ведь появляются американские, английские, скандинавские сериалы, очень качественное кино.

— И наши тоже есть. Все помнят «Ликвидацию», но там совпал и автор, и режиссер, и потрясающие актерские работы. А такое совпадение крайне редко. Но в огромном потоке посредственных сериалов эти жемчужины теряются.

— А что вы читали своему сыну?

— Я очень много тогда работала, и сын рано стал читать сам. Около четырех лет он уже читал. У него хорошая память, и он не может без книжек. Конечно, я ему подсовывала все лучшее. В 11 лет он уже Булгакова читал, а потом перечитывал. Или как-то его папенька мне сказал: «О, мадам Бовари». Сережа спросил: «Мама, а кто это?» Я ему вручила Флобера, и он стал читать. Флобер читается легко, и он, помню, спросил, когда прочел роман: «Причем здесь ты и мадам Бовари?» С сыном у нас очень хорошие, душевные отношения. Пожалуй, он единственный, кому я могу рассказать абсолютно все. И он мне тоже. Я даже мужу не все могу сказать, а ему могу. Потому что знаю, что он поймет.

— Cледите ли вы за литературными новинками?

— В последнее время меня потрясла Гузель Яхина. Я запоем прочла «Зулейха открывает глаза» и плакала. Сейчас читаю второй ее роман «Дети мои». Удивительный писатель, на мой взгляд. Вообще, может быть настает какое-то женское время? Так это выразительно и общечеловечески. «Казус Кукоцкого» Людмилы Улицкой – эта книга тоже произвела на меня ошеломляющее впечатление.

— Вы читаете аудиокниги и рассказы на радио. У вас есть возможность выбирать, что читать?

— Да, мне звонят с радио и просят прочитать или отрывок из прозы или стихи, что я сама хочу. Я спрашиваю: а что же выбрать из океана литературы? Предложили что-нибудь из Куприна, у него юбилей. Но для того, чтобы выбрать рассказ, мне надо сесть и прочитать хотя бы 10-15 рассказов. Спасибо профессии, освежила в памяти, выбрала и прочитала. Или зовут сейчас читать аудиокниги. И вдруг знакомишься с классной литературой. Я редко, правда, это делаю и с трудом.

— Но вы же очень много занимались озвучанием, дублировали всех выдающихся зарубежных актрис?

— Да, но это другой процесс. Есть люди, которые легко читают с листа. А я пока не понимаю до конца, не могу прочесть фразу. Мне надо сто раз прочесть, а кто меня будет ждать? Сейчас другие ритмы. Выпадают иногда подарки, знакомство с классной литературой. Пришлось как-то читать роман Энн Тайлер «Клок-Данс» – классику современной литературы. Прочитала первые несколько страниц и мне показалось, что это не мое. А мне сказали: «Дочитайте». И действительно, оказалась очень глубокая книга. Я сказала «да», потому что это хорошая литература.

— Вы не общаетесь с современными авторами?

— Мне присылают пьесы молодые драматурги. Но пока я не нашла там того, что меня бы зацепило. Я работаю только, если это меня тронуло.

— А как вам далась работа в спектакле по антиутопии «О дивный новый мир»?

— Мне там повезло, что моя героиня живая. Остальные – роботы, у них нет материнских и отцовских чувств, дети рождаются из пробирок, отменены страсти, переживания, сильные эмоции. Моя героиня появляется на 15 минут, но она живая. Там смысл даже не в том, что она страшная, толстая. Она другая, и для них она именно поэтому чудовище. Это и смысл произведения: что она и ее сын не согласны жить по этим правилам. Роль небольшая, но она имеет глубокий смысл. Мне кажется, что вся наша цивилизация может рухнуть. Достаточно выключить рубильник, и все кончится моментально. И тогда люди немного начнут смотреть друг на друга. Не будет не телевизоров, ни компьютеров. А люди останутся. Можно будет подержаться за руку, поговорить. Так же, как все молодые режиссеры, которые начинают экспериментировать, все равно приходят к человеческим взаимоотношениям. И понимают, что именно это интересно, а не чтобы все взрывалось, падали люстры и актеры ходили по сцене голые. А кого этим удивишь? Может удивить, как и в литературе, только подлинность чувств. Она знакома всем, и каждый себя там прочитывает. Почему лучшие произведения – с мотивами автобиографий? Лучшие писатели из своего опыта вынимают истории, и тогда всем становится интересно, и это работает. Можно и придумать что-то. Тот же «Гарри Поттер» весь придуман, но основан на знакомых нам взаимоотношениям. И поэтому он такой теплый.

— Библиотека отца у вас осталась?

— Не полностью, конечно. И сейчас она уже не представляет такой ценности. Когда он был жив, все ученики могли брать оттуда книги. Он давал их стопками. И все возвращалось.

Мы ездим с друзьями за границу и бываем на книжных ярмарках. Везем потом кирпичи в чемоданах. Стараемся друг друга останавливать: «Зачем тебе это, это вообще на немецком языке, ты читаешь по-немецки?» «Нет, ну ты посмотри, как это издано, это же Дюрер!». Я люблю сесть в кресло и листать прекрасную книгу. А сейчас еще подсела на живопись. У меня очень много альбомов по искусству. Дивные книги у Паолы Волковой — «Мост через бездну». Или Татьяна Черниговская – тоже очень увлекательно и безумно интересно.

Но, с другой стороны, сейчас можно сесть и в интернете посмотреть и послушать в свое удовольствие. Есть такие достойные замены. Хотя, мне кажется, хорошую, прекрасно изданную книгу с великолепными иллюстрациями не заменит ничто. Или книгу, перешедшую от бабушек, родителей – с ней передается нам их тепло.

Беседовала Маргарита Кобеляцкая