«Молод, хорош собою, образован, мил», как говорил Островский о Егоре Глумове в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты». И это все о нем, об Антоне Хабарове. Кстати, и Глумова он тоже играет, только слегка повзрослевшего и озлобившегося — в «Бешеных деньгах» на сцене Губернского театра. Да и вообще классические герои ему подходят, на его счету Лопахин в «Вишневом саде», Кречинский в «Свадьбе Кречинского». А в кино он удивил своей ролью в сериале «Мурка», недавних «Свадьбах и разводах» и многих других. Он всегда филигранно точен, ироничен, легок и глубок и стопроцентно попадает в любое время, будь то современность, 19-й век или 20-е годы прошлого столетия. Поразительно, что при такой красоте, уме, таланте и популярности он начисто лишен всякого снобизма, высокомерия и эгоцентризма, напротив, очень доброжелателен, отзывчив, искренен и прост в самом хорошем смысле этого слова.

— Антон, помните ли вы свои первые сознательные впечатления от книги?

— В детстве меня все-таки больше заставляли читать. Школьная программа по литературе была и остаётся слишком сложной для правильного понимания. На мой взгляд, Пушкиным очень мучают в школе и, если честно, им замучили уже всю страну (смеётся). Очень жаль, что так происходит, потому что многие его уже не воспринимают как нужно. Недавно узнал любопытный факт — Лев Толстой, закончив «Войну и мир», говорил: «Как я счастлив… что писать многословную дребедень вроде «Войны…» я больше никогда не стану» (Смеется). Конечно, это шутка или кокетство, но действительно, «Война и мир» — очень большое и тяжелое для подросткового восприятия произведение. В школе же нам преподавали «настоящее» понимание литературы. Помню, моя одноклассница Юля написала сочинение в защиту Обломова, и это была целая революция в классе. Как так? Обломов — хороший парень? Это же образ лентяя! Держи двойку в журнал! У нас всегда уважали точку зрения другого (смеётся). И когда я увидел Обломова в фильме Михалкова, ещё раз понял, что нет хороших и плохих людей. И в «Грозе» Островского у Кабанихи — своя правда. Она не монстр, а безумно любящая мать. Ведь она столько лет воспитывала своего сына Тихона, и вдруг пришла какая-то барышня и забирает его. Никто не говорил нам, что у всех есть достоинства и недостатки. И хотя у меня был хороший преподаватель по литературе, все равно общепринятым было вот такое кондовое восприятие.

— А сейчас в школах по-другому? Ведь у вас двое детей уже учится….

-Сейчас, я уверен, все ещё хуже. Мы с сыном разговариваем про историю, я ему рассказываю о событиях, известных из документов, и он это на уроке преподносит как интересный факт, и иногда ставит в тупик своих преподавателей, задавая не всегда удобные вопросы.

— Какое ваше первое сильное впечатление от книги?

— Первое сильное литературное впечатление я получил в классе шестом, седьмом от «Преступления и наказания». Я пришел в удивление от того, что классика может быть совсем не скучной, а невероятно захватывающей и написанной понятным языком. Вообще тогда существовал стандартный советский набор книг, который родители пытались впихнуть своим детям

— И вы их прочли?

— Нет, я пытался, но, не смог одолеть. У меня очень много читала бабушка, она работала инженером на авиационном заводе, а все вечера проводила с книгой, помню, что она обожала Чехова, и еще выписывала огромное количество журналов. А так как дети по природе своей все повторяют за взрослыми, я потихонечку начал читать. Помню, что на книжных полках у нее рядами стояли журналы «Наука и жизнь». Их я начал читать, еще мало понимая в том, что там писали. Потом мне стали выписывать «Юный натуралист». Сейчас я пытался подписаться на наши научные журналы, но они как будто бы догоняют время или ссылаются на зарубежные источники в своих статьях.

— А Достоевского-то вы прочитали по школьной программе…

— Да, но я взял томик с полки у бабушки (улыбается). «Преступление …» — роман болезненный, да еще он совпал с моим подростковым протестом, так что все это было жутко интересно и страшно. Я был настоящим поклонником этого романа. Помню, как на первом курсе у Вани Колесникова дома я познакомился с девушкой Алисой, которая потом нас с другим однокурсником Серегой Потаповым провела в Питере по маршруту Родиона Раскольникова. Это была фантастика. Мы даже в подъезд этот попали где жила старуха процентщица . И однажды мы с моей однокурсницей Аней Тараторкиной готовили отрывок из пьесы «Антоний и Клеопатра», она сказала: «Давай, мой папа поможет». И я совершенно не связал, что Тараторкин – ее папа. Пришел к ним домой, и увидел… живого Родиона Раскольникова (Смеется). Это было сумасшедшее впечатление. И вообще я попал в другой мир. Он с нами порепетировал, потом мы еще и пообедали, потому что студенты всегда голодные (смеётся). После «Преступления…» я прочел книжку, над которой заплакал, это были «Униженные и оскорбленные». Сейчас уже не помню, что меня так зацепило, но впечатление было сильнейшее. Больше со мной такого никогда не случалось.

— Читали ли вы что-то запрещенное для подростков?

— Конечно! «Эммануэль». Она была спрятана родителями под ванной (Смеется). Естественно, я ее оттуда доставал и читал. Для меня это была просто фантастика, такая откровенность и такой эротизм! Не знаю, почему родители прятали ее под ванной, это же всего-навсего книга. Еще в доме было много альбомов Рубенса и Ван Дейка. Первую обнаженную женщину я увидел на их картинах. Сердце у меня выпрыгивало, когда открывал эти альбомы я даже представить себе не мог, что такое можно рисовать, да еще выставлять в галереях. Но, мне кажется, это формирует хороший вкус (смеётся)

— Стихи в моменты влюбленности не писали?

— Я веду дневник с первого курса режиссуры. Сначала каждый день записывал туда что-то, потом — иногда, теперь — совсем редко, и когда влюблялся, писал туда стихи. Вообще к поэзии был не равнодушен. Да и сейчас люблю хорошие стихи. Мне нравятся совершенно разные поэты. Люблю Левитанского и Евтушенко. У последнего есть простые и фантастические, пронзительные стихи, например, «Уходят матери от нас». Очень нравится Арсений Тарковский. Как он владеет словом! Его стихи безумно красивые, кажется, что они очень сложные, но на самом деле это не так.

— А к классике вы не остыли после яркого впечатления «Униженных и оскорбленных»?

— Я читал много художественной литературы, в том числе, классики, очень полюбил Толстого и Чехова. Правда, больше всего мне нравились их короткие рассказы, такие как «Дьявол» и «Хаджи-Мурат», «О вреде табака», «Хирургия». А сейчас интересуюсь, в основном, мемуарной и научной литературой.

— А вдруг что-то очень интересное из современной художественной литературы попадется?

— Бывает. Я бы посоветовал Рубанова прочесть. «Сажайте, и вырастет» — это его первое произведение, автобиографическое, о годах, проведенных в тюрьме. Меня оно просто потрясло. И мне очень приятно, что у нас с ним товарищеские отношения. Когда ты знаком с прообразом, то впечатления от героя, от книги, совсем другие.

— После знакомства с Рубановым у вас пошла страсть к историко-мемуарной литературе?

— Нет, я уже был в процессе (улыбается).

— Какую литературу берете в отпуск?

— В отпуск — детективы и любимого Юрия Домбровского. Обожаю Чейза, сейчас снимаюсь в фильме «Ардашев» по произведениям Ивана Любенко, автора очень интересных детективов. Познакомились с ним, Разговорившись, он сказал: «Знаешь, Антон, я удивлен, почему моего героя все время сравнивают с Фандориным». На что я ему ответил, что наши люди никого, кроме Фандорина и Шерлока не знают. Не знают Лео Брюса. Те, кто читает это интервью, откройте его для себя, получите колоссальное удовольствие, даже завидую вашему первому впечатлению, а какой у него главный герой изумительный! А Эдгар По! Сегодня он почему-то забыт, но это же потрясающий автор — такая страшная, безумно захватывающая литература.

— Вы мне говорили, что очень увлеклись Радзинским…

— Я его очень люблю. Так как я много работаю, некоторые книги мне подсказывает жена. И с Радзинским меня Лена, по сути, познакомила, а на мой день рождения подарила мне два билета на его вечер, посвященный расстрелу царской семьи. Это был подарок и для души и ума. Такое сочетание интеллекта, обаяния, артистизма… Считаю его живым классиком.

— Чем вы с Леной сейчас поглощены в литературе?

— Читаем переписку Чехова, письма Гоголя… разные вещи читаем. У нас, актёров, существует такой пиетет перед классикой: «Как же! Я буду играть самого Чехова!», а начинаешь читать переписку, узнаешь факты и понимаешь, что они все были живыми людьми с кучей недостатков. А у нас все бронзовеют. Я мечтаю, чтобы в Щепкинском училище заменили памятник Михаилу Семеновичу Щепкину. Сейчас стоит полный человек в шляпе, и когда я спрашиваю студентов: «Что вы можете о нем сказать?», все молчат, никто ничего не знает. А он был первым актером, который выучил в этой стране наизусть текст роли, работал без суфлера, играл трезвым (улыбается), любил свою профессию, плевал на комфорт: ездил в телеге по размытым дорогам с декорациями, залитыми дождем. И, главное, придумал новую систему существования на сцене. Люди его любили так, что весь город выкупал его из крепостных. Это был очень революционный в смысле нашей профессии парень. И мне кажется, именно такой памятник должен стоять в Щепкинском училище. Невероятно целеустремленный, сухой мальчишка.

— Что нового в последнее время вы открыли в мемуарной или научной литературе?

— Мы обожаем Роберта Сапольски. Это нейрохирург, биолог, преподает в Стенфорде, его лекции о биологии в поведении человека выложены в ютюбе. Сапольски, Хомский, я увлечен ими безумно, для меня это просто бальзам для мозга.

— Вы играете Лопахина, но я помню, что он не был вашим любимым персонажем, как и «Вишневый сад» — любимой пьесой. Может быть, что-то изменилось?

— Это не значит, что я его не играю с удовольствием и пьесы Чехова «Три Сестры», «Вишневый сад» я знаю почти наизусть, но рассказы нравятся больше. Особенно обожаю Чехова в его письмах, там я вижу живого человека. Люблю его переписку со Станиславским. Ему, кстати, не нравилась ни одна его постановка . Он писал ему: «Лопахин – возможно, самый интеллигентный человек в пьесе. Он — никакой не русский медведь, а человек новой формации». Я очень люблю Станиславского, и как человека, и как реформатора театра. Одна «Работа над ролью. «Ревизор» чего стоит! Все хорошие артисты, в том числе, западные, пользуются методом физических действий, описанным в ней.

— Есть несколько русских писателей, написавших совсем немного, но ставших классиками — Сухово-Кобылин со своей трилогией, Гончаров с тремя романами и Грибоедов с «Горе от ума». Вы играете Кречинского. О чем этот роман для вас, прежде всего?

— Во-первых, крайне опасно играть Сухово-Кобылина как Гоголя, потому что есть очень большое сходство по стилистике, но это не Гоголь. Во-вторых, роман об игроке, но это — не главное, игра для Кречинского — средство войти в мир богатых людей, которые его потом и съедают.

— Авантюрный герой вам близок и понятен? У вас таких наклонностей нет?

— У меня таких наклонностей нет, но чем дальше от актера роль, тем легче и лучше она ему удается. Это закон. Например, ты не азартный человек и потому хорошо понимаешь, как со стороны выглядят азартные люди, и, значит, сможешь это показать на сцене или экране.

— Вы сказали, что много поколений испорчено классической литературой, особенно в мужеско-женских отношениях…

— Да, это так, очень много подпорчено всякими воздыханиями, обмороками от чувств в литературе, в жизни совсем другие отношения между мужчиной и женщиной. Многие писатели сами жили иначе — были частыми гостями известных домов, а в произведениях у них все очень бесполо и романтично: любовь на расстоянии, нежелание сделать первый шаг к мужчине. Так что подобная литература меня просто раздражает.

— И все же есть ли великая русская или советская литература, написанная, на ваш взгляд, о любви правдоподобно? Может, быть, романы Толстого или «Евгений Онегин» Пушкина?

— О любви? Нет! Только научная литература дает тебе представление, что такое любовь, существует ли она, и что такое вообще человек, и какова природа нашего поведения. Я сейчас очень увлечен темой биологии поведения человека.

— А если дети у вас попросят посоветовать что- то интересное о любви?

— Тогда это будет Чехов. Но у моих детей свой путь. Пусть сами выбирают что читать. На сегодняшний день я считаю, что художественная литература – это большой вымысел. Жизнь по ней не изучишь. (Смеется).

Электронная версия материала, опубликованного в №11 журнала «Читаем вместе» за ноябрь 2019 года 

Текст: Марина Зельцер