– Ася, когда и как Вы начали писать?

– Первый детский рассказ я написала для «Тошки». Редактором журнала была Мария Артемьева. У нее – редкое чутье. Именно она, между прочим, открыла миру Артура Гиваргизова. Я показала Машке (это я сейчас ее так зову, а раньше звала Сэнсэй) какие-то свои опусы, и она, сдержанно похвалив, предложила: «А напиши нам что-нибудь про животных». Я сначала даже как-то расстроилась. А потом у меня появилось начало: «Кабачок – маленький и рыжий. Конюхи смотрят на него снисходительно, а рослые лошади даже посмеиваются. А это обидно, когда лошади над вами смеются. Когда “И-и-и-фр-фр-фр”, как рыжая кобыла, – еще ничего. А когда “Фр-фр-и-хэ-хэ”, как большой черный мерин, то непонятно – что смешного?» Отрывок потом никуда не вошел. Но все равно, Маша вдруг поняла, что у смешливой лошади большое будущее, и включила рассказ в сборник «Классики. Лучшие рассказы современных писателей». Машке тогда даже попало от весьма влиятельных критиков: как это так, она поставила в один ряд Кира Булычева, Андрея Усачева, Марину Москвину (в сборнике очень хорошая компания) и никому не известную любительницу лошадей. Из рассказа «Кто поедет на Кабачке?» выросла книжка «Здравствуй, лошадь!».

– В то же время в одном из интервью Вы сказали, что писателем себя не ощущаете. Это до сих пор так?

– Не ощущаю. У меня вообще деперсонализация.

–А что, по-вашему, должно произойти, чтобы писатель самоидентифицировался как писатель? Только не говорите, что у всех по-разному…

– У нас очень тяжелая наследственность – великая русская литература. Чтобы поставить себя в один ряд с русскими писателями, надо предварительно сойти с ума.

– Я, когда читала «Сказки старого дома», балдела от Ваших метких замечаний про катание на стиральной машине, уходы из дома «навсегда» (у меня тоже это в детстве было)… Такое ощущение, что Вы все-все помните или знаете… А чтобы детские книги писать, взрослеть обязательно?

– Я и вправду помню многие свои детские переживания. Но что касается взрослеть или оставаться ребенком… Давайте не будем жонглировать штампами…

– Мой приятель, тоже писатель, считает, что человек пишущий за стол садится только затем, чтобы мир изменить, лучше его сделать. Вы согласны?

– Пожалуй, в этом есть доля правды. Мне почти всегда чего-то не хватало в детских книжках, в детских фильмах. В книжке, на экране все уже кончалось, а мне казалось, что самое главное даже не началось. Не думаю, что я уникальна. Просто абсолютное большинство смиряется с этой недостачей и принимает то, что предлагают. Только наиболее упрямые пытаются каким-то образом изменить ситуацию. Мне кажется, вся детская литература – бегство от реальности. В этом она сродни шизофреническому бреду. Только если все складывается удачно, то этот бред увлекает не только автора, но и кого-то еще.

– А чем сказочник от детского писателя отличается? И что сложнее – писать сказки или рассказы? Я спрашиваю потому, что «Сказки старого дома» и «Здравствуй, Лошадь!» все-таки не совсем сказки, это рассказы…

– Сергей Седов (вот уж кто точно сказочник) открыл как-то Марине Москвиной большую тайну (а Марина потом всем рассказала): «Сказка – как бабочка. Она может сесть тебе на руку, а может и мимо пролететь». Хорошая сказка – большая удача. Но в то же время сказки писать проще. Эдуард Успенский как-то сказал (опять не мне, цитирую с чужих слов), что если можешь обойтись без волшебства – обходись. Потому что с волшебством гораздо проще. Все раз – и произошло. Ничего объяснять не надо. Сказка – игра. Сказка не претендует на откровение. В ней есть некая отстраненность, защищенность от сложных переживаний и воспоминаний. Мне кажется, мысли взрослых о детях часто ограничиваются лозунгом: «детство – счастливая пора». Изволь, ребенок, будь счастлив. То, что ребенок чувствует на самом деле, редко похоже на счастье. Взрослым редко удается уловить действительные детские переживания. А уж записать вообще удается единицам – Виктору Драгунскому, из современных – Марине Москвиной, Владиславу Отрошенко, Екатерине Мурашовой. Из зарубежных – Ульфу Старку, Кэтрин Патерсон, Кристине Нестлингер.

– Недавно прочла расшифровку Вашего интервью на «Эхе Москвы». Вы там и про фольклор детский говорите и про детские языки (у нас, кстати, тоже во дворе был солнечный язык, или, по-другому, лысый). Как думаете, а зачем дети из поколения в поколение изобретают новые языки, им тесно в существующих?

– Думаю, любой более или менее благополучный ребенок до определенного возраста чувствует себя уникальной личностью, вокруг которой крутится мир. (Не знаю, как вы, а я долго-долго верила в свою уникальность.) И каждый проходит через ощущение, что то, что он сейчас переживает, никто никогда до него не переживал. Никто и никогда. И то, что происходит вокруг, фантастически значимо. Потребность выразить свой мир выливается в особый фольклор, язык и ритуалы. Об этом очень хорошо написала питерский психолог Марина Осорина в книжке «Секретный мир детей в пространстве мира взрослых». Она считает, что построение своего мира – этап освоения мира взрослого.

– Почему русский фольклор не так популярен, как западный? Неужели наши кикиморы, лешие, домовые, хуже гномов, фей и троллей? И почему у нас не появляется такого сказочного эпоса, как у англичан?

– Европейцам легко хвастаться своими легендами. У них газон помнит, как его стригли 300 лет назад. И домам лет по 500 и в каждом – по привидению. У нашего фольклора не было шансов выжить – сломался уклад жизни целой страны. Причем несколько раз. Легенды не растут на пустыре. Их надо взращивать: повторять, додумывать, переиначивать. Другое дело, можно придумать и новые легенды, которые со временем могут стать фольклором (правда, могут и не стать). Для меня гениальный творец фольклора – Тонино Гуэрро, сценарист Феллини и Антониони. В каком-то интервью он рассказал, как они с Федерико Феллини нашли деньги на ремонт маленькой церквушки. Они придумали церквушке легенду: именно в этой церквушке, мол, неверующим грешникам было явлено чудо – в июле пошел снег (я уж не помню, по какому поводу). Июльский снег Федерико и Тонино, кстати, появился в фильме «Амаркорд». Тонино творит легенды на ходу. Недавно он стал президентом маленькой горной речки Марекьи. Сам себя избрал и сам утвердил Конституцию, состоящую из одного пункта: «Правитель в конце срока должен выпить стакан воды из реки». Для этого реку надо очистить. Теперь все чистят эту реку, ведь президенту Марекьи уже за 90.

– Почему дети охотнее верят в приведения, сказочную нечисть, соседскую старушку, которая вовсе не старушка, а ведьма, чем в то, что Дед Мороз настоящий и что зубы на копеечки не родители, а зубная фея меняет?

– Дети верят в то, в чем принимают эмоциональное участие. Если друзьям или родителям удается заразить ребенка верой в Деда Мороза и зубную фею, эти персонажи будут родными.

– Как думаете, отчего детям про говорящую лошадь, кота, собаку, обстоятельного домового читать интереснее, чем про школу, например?

– Я так не думаю. Просто про школу еще хорошо не написано. А не написано, возможно, потому, что школа – государственное учреждение, а с государственными институтами у людей творческих всегда были нелады.

– Я недавно вызнала, что Вам Томас Манн и Эжен Ионеско нравятся. А чем?

– Они по-разному мне нравятся. От Томаса Манна («Иосиф и его братья») у меня возникает редкое ощущение, что все происходящее, несмотря на то, что очень сложно, – разумно. А Ионеско – наоборот, ломает все, что можно. Этим и хорош.

– Еще Вы как-то сказали, что «Сказки старого дома» написали, потому что хотели дочери рассказать о биографии семьи… А что, и эта замечательная немножко чокнутая прабабушка, спрятавшая драгоценности от большевиков, в Вашей семье была?

– Все эти милые глупости, типа «колечко на совершеннолетие» – это от моей бабушки Ирины Николаевны Верховской. У нее были очень правильные представления о том, как надо жить. Например, у моей мамы в детстве никогда не было собаки, хотя она очень хотела. «Собака? В доме? Она же пахнет!» – говорила бабушка. В бабушкином детстве собаки жили на псарне, лошади – на конюшне, люди – в усадьбе. А потом семья Верховских почти без вещей бежала на подводе от крестьянского погрома. Деда предупредили, что их идут грабить, и не было времени даже собраться. Из родного дома моя бабушка – тогда маленькая девочка – взяла одну-единственную вещь – мраморного слоника. Почему-то в тот страшный момент он ей показался самой нужной вещью. Бабушки нет почти сорок лет, а слоник до сих пор жив – стоит у моей мамы. С советской властью у нашей семьи вообще очень сложные отношения. Сидел мой дед по папиной линии. По маминой линии – прабабка и двоюродная бабка, мужа которой расстреляли. В нашей семье считалось дурным тоном быть партийными. Ну а что касается чокнутых, то да, наверное, все мы немножко чокнутые.

– Расскажите, пожалуйста, чуть подробнее, как Вы придумали Ташку, Соседа, кота говорящего… как все срослось и стало книжкой?

– Про говорящих животных все просто. В детстве мне казалось, что уж я-то точно пойму животных, найду с ними общий язык. Это было частью легенды о моей уникальности. Сосед – имя, которое долго-долго не появлялось. Уже книжка была написана, а я все не знала, как назвать домового. Потом залезла в мифологический словарь. Сосед – одно из имен для домового. Ну а книжка, как обычно, росла себе потихоньку. Сначала я написала начало и конец. А потом потихоньку все остальное.

– А где Вы сюжеты добываете?

– Сюжеты под ногами валяются, их надо научиться поднимать. И все. У Марины Москвиной есть инструкция, как это надо делать: «Учись видеть».

– Почему чаще всего Ваша главная героиня девочка? Про мальчишек писать неинтересно?

– В следующей книжке главный герой – мальчик.

– Я еще заметила, что Соня и Ташка чем-то похожи, обе рассудительные, интересные, признайтесь, Вам в жизни такая девочка встречалась?

– Это собирательный образ. Неглупая, часто очень самостоятельная из-за занятости родителей девочка, которая сталкивается с взрослыми проблемами.

– В одном из Ваших рассказов (книжка «Здравствуй, Лошадь!») герои рассуждают о Пегасе – лошади поэтов. А потом героиня пишет небольшую песенку. Почему именно на английский манер? Вообще Вы стихами часто балуетесь? И что больше нравится – писать их или читать?

– Нет-нет-нет. Стихи – совсем не мое. Я их сочиняю с большим-большим трудом, когда мне кажется, что вот тут должно быть что-то стихотворное. Сочиняю так: открываю какого-нибудь хорошего поэта и долго-долго его читаю, впадаю в ритм и в настроение. А потом что-нибудь воспроизвожу на заданную тему. Английская песенка получилась из-за того, что я начиталась Маршака.

– Мне одно время казалось, что наша хорошая детская литература выросла из лимерика (Хармс, Чуковский, точно). А Вы как думаете, кто на наших детских писателей влиял?

– Не знаю, кто на кого влиял. Я люблю Алису, Винни Пуха, Карлсона.

– А что сегодня происходит в детской литературе?

– Если говорить о внутрилитературном процессе, то сейчас появилась возможность прийти с улицы и быть прочитанным и напечатанным. (Я так и сделала, например.) Издательства ищут новые имена. Это важно. Ведь редко кто пишет исключительно для себя. Но вот чего очень не хватает мне лично, так это общения с состоявшимися литераторами. Одно время Марина Москвина и Марина Бородицкая вели литературный семинар. Одна Марина отвечала за прозаиков, другая – за поэтов. Люди туда ходили очень разные – от очень талантливых до … не очень. Всех расчихвостивали в пух и прах. Марины лишь регулировали процесс: они знали, кого и как можно критиковать. После одного семинара в моей битой голове возникло хромающее четверостишье: «Я за вечер тот поэтический / Похудела, аж, на три кило / Вот такой эффект эстетический. / И чего меня туда занесло?» Мне очень не хватает тех сборищ. Во-первых, каждый раз появлялась куча идей. Во-вторых, я старалась что-то написать к каждому семинару, и мой личный литературный процесс заметно ускорялся. И самое важное – появлялось ощущение какого-то контекста, что ли. К сожалению, сейчас ничего подобного нет. Каждый варится в собственном котле. И это не очень хорошо.

– И последний вопрос. Расскажите, пожалуйста, немного о своей новой книге «Перелетные дети». О чем она?

– «Перелетные дети» – о детях, которым скучно ходить по земле. И о Москве. Книжка, кстати, в какой-то мере попытка придумать легенду моему замученному городу. Хорошо бы книжка вышла.