– Поясните смысл названия своего романа.

– Это игра слов. С одной стороны, как бы обряд приобщения неродных сыновей к обычаям и верованиям племени. А с другой – вполне законный термин из виноградарства, когда боковые ветки обрезают, чтобы весь сок уходил в ягоды.

– Почему такой подзаголовок – «вольный роман»?

– Есть же понятие вольные стихи, иначе говоря, верлибр. Почему бы не существовать вольной прозе, такой, например, как у Саши Соколова? Сюжет в ней усматривается не без труда (хотя и существует), логика часто нарушается, зато главное в подобных книгах – это праздник языка. Этот подзаголовок, кстати, предложили мне в журнале «Новый мир», увидев, что моя книга не вполне подчиняется законам реалистической прозы. Что поделать – XXI век на дворе! Впрочем, помимо решения чисто словесных задач, я стремился написать и нечто вроде истории советской России. Первая часть книги – сущий рай. Милое детство, 1960-е годы, его предметы: марки, моторчики, замазка оконная, керосин из керосинной лавки и рассуждения о поэзии как о высшей из искусств. Вторая часть – изгнание из Рая, грехопадение. Кое-кто из героев этой части (1937 год) ищет оправдания своим подлостям, кое-кто совершает их без всяких угрызений совести, как должное. А уж третья – ад, доживание своего века в психиатрической лечебнице, распад сознания, расплата за грехи – и свои, и своего народа. Впрочем, в романе, надеюсь, все эти мысли поданы тоньше – на то он и роман…

– Еще немного о модернизме. Почему Ваш роман написан именно в этом ключе?

– А разве не каждому приличному писателю приходится использовать более современные приемы? Мы же не пользуемся компьютерами образца 1985 года! Вот и с литературой то же самое. Приемы эволюционируют. Я бы рад сочинить «Капитанскую дочку», но не выйдет, такая манера письма устарела. Правда, к модернизму (или постмодернизму, как его часто ошибочно называют) примазалось довольно большое количество жулья, которое только играет со словами, а делает вид, будто занимается искусством. Но настоящее искусство, как мне представляется, все равно должно опираться на жизненный опыт, на страдание, если угодно.

В первой части романа повествователь часто повторяет слова о том, что он завязал писать стихи, выбрал более спокойный путь и, вообще, герой по сюжету движется от стихов к прозе… Но Вы сами до сих пор пишете стихи, хотя сочетаете их с романами. Так проза или поэзия перетягивает?

– В поэзии я и вправду чувствую себя увереннее (хотя и не всегда), на прозу же покушаюсь периодически – и с переменным успехом. Однако последний роман мне и моим читателям нравится больше предыдущих. Рассуждения же о сущности поэзии в основном принадлежат моему молодому герою, впоследствии погибшему. И если посмотреть внимательно, то видно, что они написаны в 1969–1970-х годах с соответствующими реалиями. Не скрою, они в значительной степени отражают мои собственные взгляды. Но они важны еще и для того, чтобы оттенить портрет этого несчастного персонажа.

– А вообще бывают «бывшие поэты»?

– Таков мой герой. Он очень высокомерный, в своей литературной судьбе чуть-чуть повторил судьбу Набокова. Ибо достаточно знаменит как прозаик, но не признан как поэт. Насколько я знаю, Набокова всю жизнь мучили комплексы, и в состоянии надрыва он мог сказать, что и он бывший поэт. Ведь его романы – среди лучшего, что написано в XX веке, а стихи его знает лишь достаточно узкий круг ценителей. Помнится, Бродский отмечал, что поэту свойственно завидовать прозаику, потому что проза – занятие серьезное, стабильное, оплачиваемое. Но и прозаики – тем более, бывшие стихотворцы – завидуют поэтам!

– В романе у Вас эпиграф из Гандлевского, и в тексте романа цитируете его стихи. Что Вас привлекает в его поэзии?

– Очень многое. Гандлевский, по-моему, один из лучших поэтов на сегодняшний день. Его стихи прекрасны и страшны одновременно. Вообще, он чувствует присутствие прекрасного и высокого на самом бытовом, «низком» уровне. Умеет простым, ясным и горячим языком описывать повседневность. Гандлевский – человек, который, если едет в экспедицию на Памир и роет там землю, потом пишет: «На тыщи километров дивных странствий». А если пьет водку с рабочими и курит «Памир», то называет себя «очарованным странником с пачки Памира». У него необъяснимо острое чувство гармонии, а про гармонию, пускай и недостижимую, как раз и написана большая часть моего романа.

– В Ваших стихах достаточно часто встречаются литературные аллюзии, особенно к Блоку. Почему?

– Блок – самый чистый из русских поэтов, в его поэзии звучит чеховская струна. Вообще он был чудесным, музыкальным человеком, которого, как и Мандельштама, замучили ни за что. Но я люблю и других великих – Мандельштама, Есенина, Ходасевича, Заболоцкого… А аллюзий, скрытых цитат бояться не надо – при умелом использовании они только обогащают стихи.

– В одном из интервью говорите, что поэзия маргинальна. В чем это выражается?

– В том, что поэтам не платят денег. Не дают квартир, не носят на руках в благодарность за творчество. И так далее.

– Но это же не только в России…

– Конечно. Всюду. Разумеется, немного денег поэты все-таки зарабатывают. То грант обломится, то курс лекций в провинциальном колледже (я про Америку говорю). Счастья, впрочем, это не приносит. Вот прославился Бродский – и тут же, в самом расцвете сил, ушел от нас. Что до маргинальности – то какие нынче тиражи у поэтических сборников? Триста экземпляров, пятьсот, много – тысяча. При этом мы, люди пишущие, все-таки не унываем. Стоит получить письмо от незнакомого человека из Томска или Сан-Франциско с теплыми словами или увидать собственные строки, воспроизведенные в чьем-то интернетовском дневнике – и понимаешь, что это и есть награда. И сколько бы ни пришло слушателей на поэтический вечер – двадцать, тридцать, сотня в лучшем случае – ты видишь их лица, и это дорогого стоит.

– А как относитесь к поэтам, собиравшим стадионы?

– Ну, это другая культура, это история. У меня давно есть замысел написать благодарственную статью про Вознесенского и Евтушенко. Известно, что в 1960-е годы поэзия заменяла советским людям и философию, и политику, и публицистику, что в СССР, как и во всем мире, наступила эпоха больших надежд. Мы строили социализм с человеческим лицом, надеялись на то, что писателей перестанут сажать. За рубежом французские студенты в это же время думали о строительстве коммунизма и долго бунтовали. В Америке возник поп-арт. Шестидесятые годы стали эдаким подростковым периодом в истории человечества, исполненным глупых восторгов. Согласитесь, 50 портретов Мэрилин Монро в разных цветах – это вряд ли искусство, а тогда думали наоборот. Потому и поэты собирали стадионы. В целом творчество тогдашних «эстрадников» мне не близко, но время требовало именно громких голосов, и по меркам того времени эта молодежь сделала очень много.

– Как Вы относитесь к сетевой поэзии?

– Очень хорошо, как к графомании в целом и сайту «Стихи.ру» в частности. По последним сведениям на нем зарегистрировано около 160 тысяч активных участников. То есть все они пишут стихи. Такая замечательная субкультура, в которой есть свои кумиры. Нечто вроде глобальной стенгазеты. Это замечательно. Во всяком случае, гораздо лучше, чем торговать наркотиками или копить деньги на более модный автомобиль. Подобные виртуальные любительские сообщества мало соприкасаются с профессиональной литературой. Однако их участники, что бы они ни писали сами, по-настоящему интересуются поэзией и часто ее читают. Эта субкультура всегда существовала, просто при советской власти она была в виде литобъединений при заводах и фабриках.

– Давайте теперь о прозе поговорим. Кто из новых реалистов Вам нравится?

– Как ни странно, я не большой специалист по прозе. Я остановился на Шишкине, Улицкой, Акунине, Юзефовиче, может быть. Из более молодых мне очень симпатичен Захар Прилепин. С его необольшевистским эпатажем я соглашаться не собираюсь, но как читателю мне его политическая позиция не мешает. Политика и литература – вещи мало совместимые. Ничего Прилепин своими романами не пропагандирует – хотя бы потому, что это дохлое дело, пропаганда через литературу (соцреализм, догнивавший семьдесят лет, с его «Время, вперед!» и «Как закалялась сталь» – явное тому доказательство). Впрочем, сегодня для ознакомления со всеми прелестями соцреализма достаточно почитать раннего Сорокина.

– Вы серьезно считаете, Сорокина соцреалистом?

– Конечно, я даже несколько лет назад написал об этом статью. Разумеется, он никогда не разделял взглядов советских писателей да и к советской власти относился с заслуженной брезгливостью. Но высоты соцреалистического стиля – это другое дело, здесь он ученик, далеко превзошедший своих учителей. Издевка, пародия столь тонкая, что (до известного момента) становится неотличимой от некоего обобщенного оригинала и даже превосходит его, а потом разрушается путем абсурда или скандала – это, доложу вам, у Сорокина получалось и получается. Спор с советской властью у него шел на уровне стиля – и победа оставалась за писателем.

– А теперь, когда советской власти уже давно нет?

– Сложный, сложный вопрос, особенно для моего поколения и народа чуть помоложе. Я, признаться, не очень понимаю нынешнее время, эпоху пилинга, откатинга, нанотехнологий и отдыха в Куршевелях. Обо всем этом, вероятно, хорошо бы писал Салтыков-Щедрин. Мировые вопросы, которые вроде бы должны стоять перед писателем, оказались как-то задвинуты на задний план. Появились профессиональные певцы гламура, всякие Робски и Минаевы, расходящиеся стотысячными тиражами. Даже в поэзии есть даровитая Верочка Полозкова, воспевающая молодость, красоту и устроенный быт среднего класса. А на самом-то деле никакого гламура нет, это все сказки для бедных. Жизнь у наших скоробогачей, по большому счету, достаточно пошлая и жалкая. Вот тот же Минаев в романе «Духless» пытается доказать, что его персонаж не просто офисное насекомое, но страдает лермонтовскими проблемами. В бытовом же плане роман совершенно фальшив, герои-менеджеры в основном пьют в дорогих ресторанах, а в реальной жизни они еще и работают. Кстати, Америка уже этим бьющим в глаза потреблением давно переболела. Билл Гейтс не поедет в Куршевель.

– А чем Вам проза Шишкина нравится?

– У Шишкина, помимо отменного писательского таланта, есть совесть, вдохновение, боль. Эти четыре фактора и делают его первоклассным русским писателем.

Но Шишкин уже не совсем русский писатель, все-таки он давно живет за границей…

– Ну вот, мы только что говорили, что советской власти давно нет, а теперь вижу, что пережитки ее все-таки остались… Например, я живу за рубежом, потому что так привык. Но мои главные интересы в жизни так или иначе связаны с русской литературой. Замечательный Алексей Цветков провел за границей больше половины жизни, и это только укрепило его дар и расширило кругозор. При этом мой друг, отличный сибирский поэт Владимир Берязев, не мыслит себя обитателем европейской части России. Каждому свое, тем более в век Интернета и свободы передвижения.