– Фильм «Между нот, или Тантрическая симфония» для меня – сентиментальная история о любви, романтичная, трогательная, однако, увы, с драматичным финалом. А для вас, Борис Юрьевич?

– Для меня слово «сентиментальная» является принижением того, что я делаю. Мелодраматичная – да, наверное. Но помимо мелодраматизма для меня имеет колоссальное значение то, что я опустил историю в социальную часть жизни. Это был продуманный ход.

– Ваш герой – всемирно известный композитор, а героиня – провинциальная девушка, между ними огромная социальная и культурная пропасть. Вопреки всему возникает притяжение, сильные чувства. Но не были ли изначально обречены их отношения?

– Общество само по себе, любое общество, включая даже дореволюционное, тяготеет к осуждению таких отношений… Помнишь картину Василия Пукирева «Неравный брак»? Я специально поднимаю эту же тему. Общество не участвует во взаимоотношениях, они видят только результат, но осуждают. Им не понять, что эти отношения – очень интересное облагораживание. Взгляд юной девушки заостряет внимание взрослого опытного человека, изменяет его: он может начать одеваться более свободно, слушать иную музыку, иначе себя вести… У героя, как у человека, который дарит с удовольствием свои знания, есть свой интерес.

– Получается, между ними возникает интеллектуальное и эмоциональное влечение?

– Оно двоякое, его интеллектуальным назвать сложно. Именно интересным, не интеллектуальным. Героине 23 года, и у нее уже существует некий жизненный опыт. Но герой находит в ней то, что она никогда не ощущала. Конечно, она не знала того, что он ей рассказывал – про вино, искусство сомелье, про «Тайную вечерю». Но самое главное – она не знала, что в ней есть такие струны, которые никто никогда не затрагивал.

– Поговорим о характерах. Говорят, сложно создать положительного героя. А у Вас он получается именно таким со всех сторон: внимательный, щедрый, эрудированный, искренний…

– Мой герой – неординарная личность, недаром к нему все так уважительно относятся. Ему интересно все рассказывать героине, делиться с ней размышлениями именно потому, что ей интересно это слушать. Он рассказывает о Москве, о живописи, о музыке, об искусстве, о литературе, читает ей стихи Бродского… Он чистый человек, но за его плечами – история: предательство жены, одиночество, отсутствие родного сына… Понимаешь, нормальный отец хочет видеть своего сына хотя бы раз в неделю, а слышать – каждый день. И вот эту вот трагедию я хотел показать – с сыном, который приезжает к нему, им не о чем говорить. И это такси, ты заметила, которое сын цинично не отпускает? Яркая деталь.

– В художественных деталях Вы, почти как Чехов, большой мастер.

– Если смотреть второй или третий раз, то можно увидеть много важных и полезных вещей. Детали в искусстве – это важно. Например, в картине «Явление Христа народу», есть одна деталь в левом нижнем углу… Знаешь, какая?

– Расскажите.

– Александр Иванов, когда писал картину, нарисовал мальчика в красной тунике, но подумал, что это слишком яркая деталь и сделал тунику белой, а в отражении, на картине, она так и осталась красной. А, например, кто-то из художников (Александр Тышлер, «метод зеленой собачки». – Е.П.) любил рисовать в углу мерзкую собачку. На любой своей картине, эскизах. И каждый раз его спрашивали: «Но причем здесь эта собака?» – и ему приходилось в итоге ее убирать. Тоже такая вот деталь.

– Вы много внимания уделяете деталям, а если говорить об очевидном… Почему название картины «Между нот, или Тантрическая симфония»? В этом есть коммерческий расчет?

– Ну как коммерческий… В этом есть ирония. Понимаешь, что бы мы ни делали, как бы ни вертелись, все равно все устремляется туда. Либидо как факт является главным движителем жизни. Для меня в картине было важно исследовать взаимоотношения героев. У нормальных людей есть взаимное обогащение при общении. Это касается и быта, и интимной жизни – всего. Мой папа прожил 25 лет в любви и нежности со своей женой, его уже нет почти 20 лет, а она раз в неделю бывает на кладбище. Она младше меня на год… А общество есть общество, оно всегда вешает всем ярлычки. Да, между героями большая разница – и возрастная, и культурная, и социальная, но иногда бывают какие-то загадочные внутренние нити, неисследованные, которые их скрепляют.

– Если говорить о финале, то мне показалось не очень понятным по логике характера, почему героиня ведет себя так непредсказуемо и, в итоге, внезапно сбегает от героя.

– Все понятно. Она говорит аллегорично о красивых дорогих туфлях, о которых многие мечтают, а ей они жмут. Она не хочет больше, ей надоело. Стало скучно. Помнишь начало, где она пришла к нему в парике и смеялась от неловкости? Это не она… И в финале она напивается, потому что не в силах это все выносить, она понимает, что обратно уже никогда не придет. Это как в известном стихотворении Геннадия Шпаликова: «По несчастью или к счастью, истина проста: / Никогда не возвращайся в прежние места… / Даже если пепелище выглядит вполне, / Не найти того, что ищем, / Ни тебе, ни мне…»

– Замечательная поэзия Шпаликова. А что насчет прозы? На каких писателях Вы выросли? Что любите читать, что посоветуете?

– Надо подумать… Конечно же, вырос на наших великих классиках. А если говорить о малоизвестных, но от этого не менее великих авторах, то назову американца Натанаэла Уэста, немца Вольфганга Кеппера… Например, могу посоветовать «Смерть в Риме» – достаточно сильная книга, перекликается по названию с известной «Смертью в Венеции» Томаса Манна. Это история про то, как гауляйтер Рима, немец, которого все боялись, после проигранной войны снова появляется в Риме и от злости умирает. Натанаэл Уэст вообще один из величайших американских писателей, но малоизвестный. Если в целом говорить об американской литературе, то у американцев есть несколько книжек, которые для них являются историей страны. Например, «День саранчи» Уэста наряду с фицджеральдовским «Великим Гэтсби» и романом «Регтайм» Эдгара Лоуренса Доктороу являются очень важной частью американской культуры. Не только Хэмингуэй, которого обычно все называют.

– На вопрос об американских писателях «Эрнест Хэмингуэй» – стандартный ответ.

– Или Джек Лондон.

– Или Уильям Фолкнер.

-–Фолкнер – это совсем для специалистов. Но надо помнить, что есть разные точки, как Фицджеральд, Лондон или тот же Уэст.

– А Вы читали книгу Зельды Фицджеральд «Спаси меня, вальс», которую она написала за шесть недель в пику мужу, сидевшему годами над романом «Ночь нежна»?

– Нет, но эта история чем-то мне напоминает историю жены Сикейроса Фриды.

– Борис Юрьевич, Вы очень начитанный и образованный человек. Это влияние среды, родителей?

– Я все-таки человек другого поколения, тогда все люди читали книги, сказывалось отсутствие телевизора, Интернета. Мы читали книжки, вся интеллигенция «ловила» появление важной литературы. Например, Генрих Белль «Глазами клоуна» – как ты мог не читать этой книги?! Или Кобо Абэ «Женщина в песках» – немедленно читать! Журнал принесут – тоже радость.

– Тогда, наверное, выписывали толстые литературные журналы «Новый мир», «Знамя», «Юность»?

– Кто-то выписывал, кто-то у друзей брал… Как можно было не прочесть «Плаху» Чингиза Айтматова? Или «Пегий пес, бегущий краем моря»? Я читал и плакал! Загадочный Чингиз Айтматов написал про поморов. У евреев есть такая традиция: в тринадцать лет мальчик становится мужчиной, справляют праздник – с этого времени он может участвовать в обрядах. И там такая же история – одиннадцатилетнего мальчика Кириска берут с собой взрослые на первую в его жизни охоту, и они все гибнут в воде, чтобы только этот мальчик жил. «Старик и море» отдыхает рядом с этой повестью – такая пронзительная история! Мы этим жили! Как можно было жить без Ги де Мопассана, без Стендаля, любимого мною? Конечно, никто тогда особо не восхищался Львом Толстым – это сейчас я уже понимаю, что он самый гениальный писатель на земле и его роман – самый гениальный роман…

– «Анна Каренина»?

– Да, именно, а не «Война и мир». Это тончайшая, сложнейшая и глубокая история. Как интересно Толстой обходит весь эротизм отношений Анны и Вронского, какое это искусство! Я вчера как раз разговаривал с Андреем Максимовым и сказал ему: «Дарю тебе докторскую диссертацию на тему “Отсутствие сексуальных мотивировок в поступках героев в русской литературе”». Пусть разберется там. Вообще страсть – это сумасшедшая сила. Русская страсть – более открытая, чем вся остальная. Если сравнить «Анну Каренину» Толстого и «Госпожу Бовари» Флобера…

– …как сравнивал их Владимир Набоков в своих лекциях о литературе…

– Да, разница колоссальна!

– Все от ментальности зависит?

– Возможно, мы более жесткие, но и более открытые во всем… Еще, возвращаясь к вопросу о литературе, выделю Макса Фриша и именно его роман «Хомо Фабер». Фриш как настоящий писатель достигает мастерства в реализме, а потом уходит в сюрреализм. Еще отмечу его роман «Назову себя Гантенбайн», а еще писателя Милорада Павича. Я открыл для себя Павича – это определенный круг символистов, на мой взгляд, он дал фору даже Габриэлю Гарсия Маркесу. Хотя я прочел одну из последних книжек Маркеса «Вспоминая моих печальных шлюх», и она мне понравилась.

– А экранизацию этой повести видели?

– Да, причем очень прилично получилось. Для меня это такая потрясающая история, это примерно то, о чем и я рассказываю – об отношениях.

– А если говорить о кинематографе, какие режиссеры и фильмы на Вас повлияли, сформировали Ваш художественный вкус?

– Когда-то на меня сильное впечатление произвел Стэнли Крамер с его картиной «Корабль дураков» – очень сильное кино. Еще «Пролетая над гнездом кукушки» Милоша Формана.

– По книге Кэна Кизи.

– Книга, кстати, намного проще, на мой взгляд. Еще фильм «Кабаре» Боба Фосса, «Чествование» Боба Кларка, где играет Джек Леммон, это одна из последних его ролей… Когда я был пацаном, на меня произвели впечатления и «Простая история», и «Добровольцы» Юрия Егорова – они разрывали мне сердце и душу. «Дом, в котором я живу» Кулиджанова и Сегеля, «Летят журавли» Михаила Калатозова, «Три тополя на Плющихе» Татьяны Лиозновой… Кстати, «Три тополя…» в точности как фильм «Мосты округа Мэдисон» Клинта Иствуда.

– Любопытно.

– А еще иногда я ловлю себя на мысли, что я, как Феллини, – сначала начал с реализма, а потом перешел в сюрреализм, символизм, а потом снова вернулся к реализму. Помнишь шедевры Феллини «Ночи Кабирии» и «Амаркорд»? Это реальные истории, а между ними мост – «8 с половиной», и «Сладкая жизнь», и «Джульетта и духи», и чего только не было.

– Что для Вас как для режиссера важно показать, рассказать зрителю в своей картине? Можно ли сказать, что нынешняя премьера – глубоко личное кино?

– Многое важно. Когда вижу молодую девушку, которая смотрит мое кино и плачет на любовной сцене, потому что красиво, – вот что мне дороже всего. Дело в том, что я вкладывал в это душу… Но я не про себя хотя отчасти и про себя тоже, и про знакомых – снимал кино, а про жизнь. Я, наверное, не совсем обычный человек – я всю жизнь занимался исследованием человеческих отношений. Мне всегда было интересно общаться с яркими и умными людьми, чтобы получить знания, а с теми, кто моложе меня, мне интересно общаться, чтобы передать свои знания, поделиться чем-то с ними, открыть для них что-то новое.

– Скажите, сейчас Вам комфортно в нынешней культурной ситуации?

– Всегда было сложно, спорно. И всегда были недовольные. Если говорить о кино, то сейчас великое искусство кинематографа, к сожалению, ушло на телевизор и превратилось в длинные кинороманы, тонкие и мудрые, не имеющие отношения к мыльным операм. Сейчас я досматриваю «Карточный домик», еще у меня лежит Mad Men – как хитро там устроены взаимоотношения! Это совершенно новый шаг в искусстве.

– И последний вопрос: поделитесь, какие у Вас дальнейшие планы, над чем собираетесь работать?

– Планирую работать над Стефаном Цвейгом, его новеллой «Жгучая тайна». Это сложнейшая задача, я начал писать сценарий, но опустились руки. Наверное, буду с соавтором работать, думаю, соберусь ближе к зиме. Но история там будет очень интересная.