– Роман, в какой момент Вы поняли, что занимаетесь писательством профессионально? Было ли это связано с публикацией книг или же это внутреннее ощущение?

– Слово «профессионально» в отношении к писательству опасно. Профессиональный писатель – это нечто кабинетное, отстраненное от окружающего мира, почти неживое… Писать я начал еще в детстве. Сначала подражал приключенческой литературе, историческим романистам. Потом, лет с четырнадцати, стал пробовать писать о том, что происходит со мной, с моими близкими, сверстниками. Довольно долго меня совершенно не удовлетворяло то, что получалось. Уже после армии, в 1993 году, перечитав многое из написанного ранее, я решил эти опыты уничтожить, чтобы не увязнуть в их правке, переделке и тому подобном. Сжег в печке на даче почти все. Теперь жалею. Некоторые из уцелевших вещей начала 1990-х вошли в первую книгу, не так давно вышел рассказ «Развернутый угол» в журнале «Урал»… Почувствовал же, что могу выносить свою писанину на суд читателя, осенью 1995 года. Отнес в газету в городе Минусинске несколько коротеньких рассказов, их напечатали. Стал публиковаться в газетах и журналах Минусинска, Абакана, Кызыла. Осенью 1996 года поступил в Литературный институт… К писательству относился всегда серьезно (вначале многого не умел, теперь – научился), но тогда, в 1990-х, даже серьезнее, – в то время были пишущие машинки, и каждую букву на них приходилось нажимать с чувством ответственности, зная, что исправить ошибку будет тяжело. Компьютер же располагает к некоторой расслабленности – подсознательно помнишь, что какой-то ляп, неточность потом можно легко устранить. Хотя прозу до сих пор пишу от руки.

– Достаточно часто главный герой Ваших рассказов – писатель. А какова роль писателя в сегодняшней России? Что от него зависит и зависит ли хоть что-то?

– Да, писателями героев своих текстов я делаю часто. Во-первых, я сам претендую на звание писателя, и так как многие мои тексты автобиографичны, то герои занимаются тем же, чем я сам. А во-вторых, таким образом пытаюсь понять, кто такие современные писатели, как они себя ощущают, какова их роль и так далее. Пока до конца не разобрался. В процессе, как говорится. Но вроде бы писатели стали к себе относиться серьезнее, чем лет десять назад, и общество (точнее – некая его часть) снова начинает ожидать от писателя Слова. Это внушает надежду на то, что наша литература выкарабкается из той могилы, куда ее столкнули в начале девяностых.

– Не могли бы Вы подробнее рассказать об этой литературной могиле?

– На мой взгляд, для современной русской литературы это десятилетие было темным периодом. Да, было много возвращенных и ранее запрещенных произведений, открылись издательства для детективов, бульварного чтива, андеграунда, но то, что называется движением литературы, было нарушено. Почти не появилось новых имен в девяностые, а главное – читатели перестали обращать внимание на современную литературу. Лишь в самом начале нулевых началось некоторое возвращение внимания, и это, на мой взгляд, во многом благодаря появлению молодых серьезных авторов.

– Сегодня все спорят о том, что такое «новый реализм» и может ли реализм вообще быть новым… Что Вы об этом думаете? Чем реализм, который пишете Вы, отличается от реализма вообще?

– Дискутировать о чертах нового реализма не хочется. Мне, например, очевидно, что вслед за сменой политического строя в нашей стране изменился и реализм. Реализм 1980-х и реализм 2000-х очень сильно различаются. Это изменение схоже с тем, что было около ста лет назад. Реализм 1920-х – новый. Вспомним Олешу, Бабеля, Булгакова, рассказы Шолохова, Зощенко. Новый язык, новые реалии, новая психология. Конечно, у этих писателей были предтечи – Замятин, к примеру, но в целом – это был абсолютно новый этап. Таким же новым стал реализм в конце 1990-х – начале 2000-х. Можно считать, что предшественниками новых реалистов были многие писатели – от Юрия Казакова и Валентина Распутина до Эдуарда Лимонова и Людмилы Петрушевской, а можно утверждать, что они начали с чистого листа…В общем-то, новые поколения писателей всегда стремились заявить, что они новые. Выражение «новая литература» было в ходу и во времена Пушкина, и во все последующие эпохи. Ничего плохого я в этом не вижу. Наоборот, это-то и двигает литературу дальше.

– Назовите, пожалуйста, писателей, которых Вы причисляете к новым реалистам. Поясните, почему именно эти люди (вообще, есть ли какой-то основной отличительный признак у новых реалистов)? Что общего в Ваших взглядах, в чем они коренным образом разнятся?

Новые реалисты – это не Серапионовы братья. У нас нет ни манифестов, ни программы, не проводятся заседания. Я лично считаю новыми реалистами Сергея Шаргунова, Захара Прилепина, Илью Кочергина, Ирину Мамаеву, Дениса Гуцко, Дмитрия Новикова, Аркадия Бабченко, Олега Зоберна, Антона Тихолоза, Германа Садулаева, Андрея Рубанова, Василия Авченко; много черт нового реализма в прозе Евгения Гришковца, особенно – роман «Рубашка», сборник рассказов «Планка»… Всех называть не имеет смысла. В центре внимания – современная российская действительность. Кто-то описывает ее досконально правдоподобно, кто-то – почти фантастически. Язык динамичный, внутренняя свобода, а главное – серьезность. Почти нет стеба, игры с понятиями, со смыслами, что было основным содержанием прозы 1990-х. У всех новых реалистов ярко выражена социальность. Все они, как мне кажется, при помощи литературы пытаются понять, что происходит с Россией, с людьми, которые в России живут. Но никто из тех, кого я считаю новыми реалистами, не держит себя в неких рамках. Олег Зоберн из реализма переходит в постмодернизм и обратно, Герман Садулаев или Андрей Рубанов пишут беллетристические романы, что не мешает им создавать и настоящие произведения литературы вроде «Шалинского рейда» и «Йода». Более молодые новые реалисты – Шаргунов, Прилепин – более оптимистично смотрят на жизнь, те же, кто постарше – Кочергин, Новиков, Гуцко – помрачнее. Но еще раз скажу, новый реализм – не какая-то группа, а, наверное, стихийное течение, возникшее после появления новых реалий жизни.

– Судя по Вашему роману «Лед под ногами», Вы пережили некое разочарование в людях нулевых лет. И отсюда вопрос, затрагивает ли это разочарование и современную литературу?

В своих текстах я стараюсь не делать обобщений. В романе «Лед под ногами» описана определенная ситуация, отрезок времени, определенные герои. Но можно сказать, что действительно молодежь (в первую очередь нулевых) меня разочаровала. В начале этого десятилетия был подъем, воодушевление даже, но оно быстро сменилось покорностью и эгоизмом. Впрочем, иного пути у входящих во взрослую жизнь практически не было. И нет. Сегодня невозможно быть свободным художником, философом, невозможно всерьез заниматься наукой, честным бизнесом, внесистемной политикой. Есть исключения, но это единицы. Если лет тридцать назад можно было работать дворником или сторожем и вести вполне приличную (материально) и свободную жизнь, то теперь и дворником или сторожем стать почти невозможно. Зато менеджером или консультантом устроиться довольно легко. Но нужно отдавать этой работе все физические и эмоциональные силы. То есть сегодня даже нонконформист в душе вынужден вести жизнь конформиста. На мой взгляд, разочарованность в потерянном десятилетии в литературе присутствует. Духоподъемных произведений нет, идейных – тоже. Некая апатия всеобщая. На этом фоне выделяются разве что романы «Ура!» Сергея Шаргунова, вышедший в 2002 году, и «Санькя» Захара Прилепина, опубликованный в 2006-м, и еще несколько довольно бодрых или же агрессивных произведений.

– В своих интервью Вы часто говорите об индивидуальности каждого человека, тогда почему Ваши герои – это не просто маленькие, но ничтожные люди, не способные на поступок, зависящие от всего и вся? Вообще чем Вас привлекает тема маленького человека?

– Подавляющее большинство людей, как мне кажется, не способны на поступки. Они плывут по течению жизни, и лишь внешние обстоятельства, как правило, что-то меняют. К примеру, человека увольняют с работы, и он, трясясь от страха, начинает искать другую, и нередко находит лучше, чем была. Или разбивает старую машину и, погоревав, покупает новую. И так далее. Но этим безвольным людям их безволие не мешает быть индивидуальностями. Каждые чем-то живут, чем-то отличаются друг от друга, чему-то радуются своему, о чем-то тоскуют. Это я и пытаюсь показать в своих текстах.

– Русская жизнь, описанная в Ваших книгах, весьма мрачна. Особенно это касается романа «Елтышевы». Неужели прозаик Роман Сенчин не надеется на то, что в России все еще может наладиться, или думать сегодня о нормальном будущем было бы непростительным идеализмом?

– Конечно, я надеюсь, что в России все еще наладится. И что жить в России будет тот народ, который называют русским. Тот сплав из славян, финно-угров и татар, о котором говорил Костомаров. Но, скорее всего, Россия вскоре станет другой совершенно. В том числе и Сибирь, где происходит действие романа «Елтышевы». Народ медленно вымирает, деградирует, исчезает. Православие, русская культура уже не сдерживают вымирания. Новые волны не ассимилируются здесь… Короче говоря, я в этом плане не оптимист. Лет через пятьдесят–сто и Россия, и Сибирь будут заселены иным народом. Что-то русское останется в районе Костромы – Чухломы, скорее всего.

– Вы часто говорите о социальности и о том, что литература – это человеческий документ, однако современные читатели в массе своей реализму до сих пор предпочитают фантастику, детектив, сказку. Вас эта общественная сонливость не расстраивает?

По-моему, большинство читателей всегда предпочитали фантастику, детектив и разнообразные сказки. Это хорошо видно, например, по рецензиям Белинского в Полном собрании сочинений (таких рецензий на чтиво у него сотни). В советское время детективы и тому подобное давали читателям очень дозировано, но спрос был запредельный… В идеале серьезная литература должна быть интересна большинству. По форме – увлекательной и легкой, а по мысли – серьезной и глубокой.

– Но в то же время в массовой литературе (а впрочем, и в большой) все чаще появляются книги о сталинских временах. Как правило, это псевдоисторические сочинения… Как думаете, почему такой интерес именно к этому периоду?

Сталинское правление – ярчайший период советской эпохи. Никуда от этого не денешься. И трагический, и героический, и мрачный, и светлый. Поэтому к нему постоянно обращаются. А так как живых свидетелей того времени остается все меньше, авторы получают больше простора для фантазирования. Но главное – пустота последнего десятилетия. Наш народ попросту не привык жить спокойно, жить для себя. Даже живя для себя, обогащаясь, скупая движимость и недвижимость, наш человек будет плакаться, что нет крепкой руки, порядка, национальной идеи. И книги о сталинском времени поэтому пользуются определенным спросом. Человек почитает и вроде как обретает почву под ногами, и не столь уж важно, воспевается в той или иной книге Сталин с Берией или наоборот.

– Вы в русскую идею верите? По-вашему, она существует? И если существует, то какая она?

– Русская идея… В некую историческую особость России я не верю. Нас постоянно раздирает Европа и Азия. Но сейчас Азия почти победила Европу. В общем-то, она побеждает и Россию. Я думаю, что через два-три века, а может, и раньше, Россию постигнет участь Византии. Произойдет это, скорее всего, без большого кровопролития, хотя… Нет, давать прогнозы не хочу. Но я не оптимист, скажем так.

А что такое Россия Романа Сенчина?

– Это тоже очень трудно сформулировать. Если я начну детально расписывать, какой вижу Россию в мечтах, это будет смешно. Наверное, ближе всех мне идеи Льва Толстого. Хотя, наверное, уже поздно воплощать многое из того, что проповедовал он (имею в виду скорее не его религиозные проповеди, а политические, социальные). Работящих, инициативных, умных, хотящих настоящей свободы людей у нас осталось совсем мало. И даже если кто-то пытается что-то сделать, и, случается, он получает помощь от администрации, щадящие кредиты от банка, то окружающие люди задолбят, загнобят, увидев, что ближний выбивается из грязи. И этому человеку поневоле нужно становиться бандитом или же снова плюхнуться в грязь. Такое на каждом шагу, к сожалению. И в этом – главная беда.