Елена Райская – один из самых признанных современных сценаристов. Фильмы и сериалы, снятые как по ее оригинальным сценариям («Однажды в Ростове», «Мосгаз. Новое дело майора Черкасова», «Конец сезона»), так и по написанным для экранизаций, в том числе  классики («Хождение по мукам», «Таинственная страсть»), всегда привлекают внимание зрителей и критики, а сделанные в тандеме с признанными мастерами режиссуры, например, с Константином Худяковым, не раз вызывали громкие дискуссии. Ее умение писать прекрасные истории, в которых герои разговаривают живым и ироничным языком, – залог качества для режиссеров и продюсеров, и отличная основа в конечном итоге для хорошей судьбы фильма. Пробовала Елена себя и в режиссуре, и, например, сериал «Другая жизнь» был серьезным и удачным, по мнению многих, опытом. Но все же она решилась сойти с капитанского мостика и снова занять свое законное место за письменным столом. В результате чего, думаю, мы все с вами только выиграли, получив больше замечательных сценариев.   

                

— Лена, вы себя считаете писателем? Или же, как Тригорин – беллетристом? 

— Всегда хотела писать прозу и пыталась. Но после Толстого, Бунина и Набокова как-то неловко зачислять себя в разряд писателей. Отдаю себе отчет в том, что до уровня высокой прозы мне не дотянуть, а писать ниже установленной планки – зачем?..  Драматургия и кинодраматургия – это нечто иное. Не хуже, не лучше, просто – иное. Волшебство этого творчества замечательно описал Булгаков в «Театральном романе». Помните его «коробочку», трехмерную картинку, в которой сквозь строчки загорался свет и двигались фигурки?.. В сущности, кинодраматургия – это подробное описание фильма, который поначалу смотрит только автор и, что важно, смотрит с интересом и удовольствием. Так что я – сценарист. Ну, вот такое призвание.

— Вы помните, когда первый раз взяли в руки книжку? 

— Я рано по тем временам научилась читать: в пять лет. Папа забирал меня из детского сада и по дороге домой учил буквам на магазинных вывесках. Помню первое слово, которое прочла самостоятельно и аж зашлась от восторга: «булочная». Еще помню, как в саду меня ставили перед детьми, выдавали книжку, и, пока воспитательница курила во дворике (так я сейчас думаю), я читала одногруппникам какие-то тексты. Но что за тексты, что за книжка – хоть убей – не помню… Первое сознательное воспоминание о книге – мне лет шесть-семь, я читаю «Весёлых Джапбаков» (Берды Кербабаев написал) и хохочу в голос. Вот просто упиваюсь приключениями туркменских братьев. Сами эти приключения давно выветрились из памяти, но мой смех – неистовый, до щекотки под ложечкой – помню до сих пор… Прошли десятилетия, и я разыскала эту книжку на Озоне, купила для одного из своих внуков (ему как раз исполнилось семь лет). Предвкушала, как он тоже зайдется в смехе, но он прочитал несколько страниц и сказал: «Ничего не понимаю. Что такое «бай», что такое «бурдюк?» Ну и дальше – по пять таких же вопросов на каждый абзац. Я начала было объяснять, но – бросила, ибо разжеванный анекдот на фиг никому не нужен.    

— Что вы еще любили в детстве?  

— В раннем детстве я любила, когда родители не ссорились. Но поскольку они делали это постоянно, я пристрастилась к выдумыванию их примирений. Прямо вот картинки видела: как папа обнимает маму, а мама улыбается. Сначала это было немое кино, потом появился звук – папа просил прощения, мама его, так и быть, прощала. Когда я научилась писать, стала выкладывать свои мечтания на бумагу печатными буквами. Мама однажды нашла такую «писульку» и дала мне по заднице. (Потом по жизни она долго называла мои литературные потуги «писульками», ей казалось, что это несерьезное занятие.) Что же касается сознательного детства и последующего подросткового периода, то я любила играть разные роли: вот я хорошая, белая и пушистая; вот я злобная фурия; вот я люблю своих родителей; вот я их ненавижу. В тринадцать лет я пошла во Дворец пионеров на Ленинских горах и поступила в ТЮМ (Театр Юных Москвичей), там уж оттянулась!..  

— Как менялись за жизнь ваши отношения с книгой? И кто прививал вам любовь к чтению?

— Отвечу задом наперед. Любовь к чтению мне привили, во-первых, родители, которые отнимали у меня книги и орали, чтобы я не читала за обедом, в постели, а также вместо работы над домашними заданиями; во-вторых – учителя, которые тоже орали и отнимали у меня книги (я их читала под партой); в-третьих – советская действительность, в которой не было гаджетов, мультики показывали только перед сеансами в кинотеатрах (и то редко), а хорошие книги были на вес золота. Что же касается моих отношений с книгой, то вынуждена признать: отношения претерпели. Классика (и наша, и зарубежная) перечитана – не полностью, конечно, но в основном. Никого не хочу обидеть и задеть, но после трех моих кумиров (Толстого, Бунина и Набокова) читать  современных модных литераторов лично для меня – испытание. Я стараюсь, почитываю, но никак пока не впечатляюсь.

— Кем вы зачитывались в юности, молодости, кроме трех названных кумиров?

-Кроме них в юности я читала всё подряд, без разбора. И Дюма (отец и сын), и Чингиз Айтматов, и Мопассан, и Анатолий Ким, и Золя, и Приставкин, и Кортасар, и Паустовский, и Драйзер, и Катаев… всех и не перечислить…

— Читали ли вы запрещенные книги? Где в советское время доставали книги?  

— Запрещенные книги – это отдельная тема. «Доктора Живаго» (с купюрами) мне дали прочесть на два дня. «Мастера и Маргариту» (тоже с купюрами) я прочла за сутки. «Дар» Набокова (в мягкой обложке) купила из-под полы за сто двадцать рублей (для сравнения – стипендия тогда была сорок рублей). И ни секунды не пожалела. Помню еще, мне дали на время Солженицина. Но у меня с ним не срослось, хоть и была настроена на всё запретное. Тяжелый язык.

— Что для вас главное в писателе, в книге, а на что можете закрыть глаза?

— А вот фиг его знает, что главное. Это таинство, необъяснимое нечто…  Помню, как я, дочитав «Волхва» Фаулза, сползла с кровати на пол и там расплакалась. Муж спросил: «Ты чего?» Я не смогла объяснить словами. Или вот, к примеру, «Анна Каренина». Я могу читать этот роман, читанный-перечитанный мною стопятьсот раз, с любого места. И всякий раз мне будет больно. Думаю, причина в том, что я не понимаю, как это придумалось и написалось, я даже не думаю об этом, просто держу руку на пульсе истории, и мое сердце бьется в унисон. А вот когда я читаю пусть даже самый прекрасный текст, но сердце мое спокойно и я понимаю, как всё было придумано и для чего написано, то это, собственно, и есть то, на что можно закрыть глаза. Закрыв глаза, можно и не читать, верно? Ничего ведь не потеряешь.  

— Когда вы первый раз что-то написали? И любили ли сочинения в школе? 

— Про первые свои опыты (примирение родителей) я уже рассказала. Потом, по мере подрастания, я писала много всякой ахинеи – и в стихах, и в прозе. Однажды в девять лет, помнится, решила написать роман (ну, а чё мелочиться?) о Великой Отечественной Войне. Там юный сын, шахматист (его я с брата списала) решил уйти добровольцем на фронт. Мать этого персонажа зарыдала и крикнула сквозь слезы: «Как же мы без тебя до 1945-го года?!» Я прямо почувствовала, что это гениально и с гордостью зачитала текст родителям. А они заржали, как злобные редакторы. Долго ржали, потом папа сжалился и объяснил, почему. Я поняла, конечно, свой косяк, но после этого твердо решила никогда и ничего им больше не показывать. И не показывала. (Мои «писульки» мама оценила много позже, когда они принесли в нашу бедную семью достаток. Папа до этого не дожил). А вот школьные учителя литературы меня любили за мои сочинения и были моими друзьями. И в школе, и после. Мой самый любимый учитель – Самуил Григорьевич Мороз – сказал однажды, что верит в меня. И это значило так много…

— Когда и как вы решили, что будете поступать именно на сценарный факультет?

— Ох, придется рассказать вам истинную правду. Я понятия не имела о том, что на свете существует ВГИК и сценарный факультет. Для начала после школы я поступила в педагогический на филфак (по блату, врать не буду), оттуда меня выперли после первого же семестра за профнепригодность, и правильно сделали. Я устроилась работать в институт кристаллографии – по двум причинам: 1) институт был через дорогу от моего дома; 2) мне был нужен рабочий стаж для поступления в литературный. Там – в этой кристаллографии – я увидела столько интересных взрослых персонажей, столько хитросплетений интересов и взаимоотношений (рабочих, сексуальных, родственных), что впервые написала в прозе что-то стоящее. Отправила на творческий конкурс в литинститут и – прошла! Казалось бы – всё отлично. Но в день своего девятнадцатилетия я познакомилась с будущим мужем (ныне известнейшим кинооператором), и он, на тот момент заканчивая ВГИК, просветил меня: есть, мол, такой сценарный факультет, там люди тоже не пальцем деланы и тоже пишут. Ну, я подумала и отправила свои работы во ВГИК и – прошла! Вот так вот, собственно, судьба меня и настигла. 

— Какие экранизации, на ваш взгляд, удачные? 

— В советское время – «Война и мир» Бондарчука, «Живые и мёртвые» Столпера, «Идиот» Пырьева. В наше время – «Тихий Дон» Урсуляка и «Хождение по мукам» Худякова. Интересна и «Анна Каренина» Джо Райта, хотя, конечно, это фантазия по мотивам, не экранизация в чистом виде.

— Вам доводилось смотреть какую-нибудь экранизацию до того, как вы прочли книгу?

— Бог миловал. Всегда сначала была книга, так как в мои времена именно книга была первична, а кино уж потом. Теперь всё иначе. Спрашиваю внуков: «Дети капитана Гранта» читали?» Ответ: «Смотрели». Ну, тут уж что поделаешь? Такова жизнь. 

— Для вас есть разница – писать оригинальный сценарий или по литературной основе?

— Конечно, есть. Оригинальный сценарий весь твой – от начала до конца. Ты можешь ломать жанр, логику даже, выкручивать сюжет, куда захочешь или куда он тебя занесет. Свобода!  Литературная основа диктует свои законы – я, конечно, вольна действовать, как хочу, но только в рамках этих законов. В качестве примера приведу «Хождение по мукам». События романа бурные и разнообразные, но для формата двенадцати серий их явно не хватало. Поэтому пришлось ловить за хвост сюжетные повороты, не докрученные Алексеем Толстым (ему и не надо было их докручивать, он писал прозу, а не драматургию). В романе и в предыдущих экранизациях есть знаменитая сцена, когда белый офицер Рощин прикрывает от патруля своего родственника – красного шпиона Телегина. Отсюда у меня возникла идея: а пусть белый Рощин и красный Телегин обменяются документами, как судьбами, и какое-то время будут проживать жизни друг друга. Это дало новый поворот событиям, но никак не нарушило общей канвы романа. То же касается и поручика Жадова. Я задумалась, почему он такой вызывающе бесстрашный, откуда в нем страсть к смерти и потаенная боль? Отсюда придумалась история его безответной любви к Кате Булавиной в Париже – любви, которая его подломила и сделала циником.  В общем, там много что придумалось в сценарии, но всё – строго в рамках романа Толстого.

— Вы  чаще пишете сценарии под заказ?

— Всяко разно. Под заказ, конечно, больше. Но и для себя писала. Вот, скажем, «Конец сезона». Мечтала сама его снять в качестве режиссера. Не срослось. Отдала Константину Худякову, и ни разу не пожалела. Он снял очень тонкий, очень эмоциональный фильм. Я бы так не смогла. Точно. 

— А с Таинственной страстью как было?

— «Таинственная страсть» — особая статья. Это роман, состоящий из вспышек памяти Аксёнова. Никакой драматургии и, соответственно, ограничений. Здесь я гуляла по буфету, сочиняя свою версию. Премьера, как известно, вылилась в скандал. Я его не желала, не призывала, но он случился. Обиделся Евтушенко, обиделись родственники знаменитых и ушедших шестидесятников, взбесились либералы – оттого, что в сериале возник персонаж – капитан КГБ, который оказался не слишком злобен и кровав. Сначала я пыталась не то чтобы оправдаться, но хотя бы объяснить на пальцах, что тот значимый период нашей истории принадлежит нам всем, а вовсе не является собственностью узкой группы светлых лиц. Но потом плюнула. Упоротым ничего не докажешь. Зато сериал есть, и я его очень люблю.  

— Насколько спокойно вы относитесь к изменениям в процессе съемок чего-либо, в том числе диалогов? Бывало ли такое?

— Всякое бывало, Марина. В моей фильмографии есть прочерки: это когда я изъяла свою фамилию из титров по причине режиссерского идиотизма и волюнтаризма. Были ситуации, когда в процессе съемок по сценарию, тщательно и во многих вариантах написанному и переписанному, вдруг в головы продюсера и режиссера ударяла моча и они, обмоченные, вдруг переделывали всё на коленках – поверьте, к худшему. В одном из таких случаев я написала продюсеру письмо, в котором подробно объяснила, что он, продюсер, дегенерат от рождения. Продюсер почему-то обиделся. Но было и есть другое. Меня зовут на съемки, просят помочь. Я участвую в создании фильма/сериала включительно до озвучания, когда есть возможность уточнить реплики.  

Я счастлива работать с продюсером Денисом Евстигнеевым. (Недавно, поздравляя меня с днем рождения, Денис сказал: «Я жить без тебя не могу в работе». И я ответила искренне: «Я – тоже».) Ну разве это не счастье – найти своего продюсера?

— Вы когда-нибудь писали на конкретного актера, актрису? 

— Однажды писала прицельно на Марину Неёлову. Это был сериал «Предлагаемые обстоятельства», снятый режиссером Александром Хваном. Обожаю этот сериал. 

— Вы стояли и по другую сторону камеры. Как вам на режиссерском мостике было по сравнению с письменным столом?

— Когда начинала как режиссер, была уверена, что я – гений и порву пространство. Спустя время поняла, что ошибалась. Я просто  снимающий сценарист – культурный вполне, насмотренный, но не более того. Это как с прозой: если не можешь писать, как Толстой Лев Николаевич, не пиши. Если не можешь снимать, как Вуди Аллен, Тарантино и Михалков, не снимай. За письменным столом, я решила, смогу добиться большего. И не жалею о своем решении.  

— У детей и внуков как обстоят дела с литературой, книгами? 

— Мои дети – и сын, и дочь – очень начитанные люди. Я никогда им ничего не диктовала (типа, читай вот это, или поставлю тебя в угол), нет. Просто в нашей большой семье было принято читать, обсуждать прочитанное, спорить, иметь литературные пристрастия, знать классику. Иначе ни я, ни мои дети себя даже не мыслили. Помнится, однажды милая девушка, влюбленная в моего тогда еще не женатого сына, предстала передо мной с книжкой, прижатой к груди, и простонала: «Ваш сын мне сказал: если хочешь меня понять, прочитай «Героя нашего времени». А я читаю и ничего не понимаю… — и заплакала.

— Толстой или Достоевский?

— Конечно, Толстой. Достоевский, на мой вкус, — это неврастения и бесконечные повторы. Как сказали бы сегодня, накручивание формата. Не моё.

— Книга была для вас лучшим подарком когда-то?

— О, да! Во времена моей молодости было модно принести в дар имениннику бутылку вина с надписью на этикетке «Книга – лучший подарок».  

 

Интервью: Марина Зельцер

Фото: www.format-a3.ru

Апрель 2020, №4