Евгения Некрасова: «Стараюсь повседневность сделать интересной для читателя»

Текст: Маргарита Кобеляцкая, «Читаем вместе», май 2021

Евгения Некрасова – писательница, сценаристка, сокуратор «Школы литературных практик». Ее произведения попадали в шорт-листы премий «НОС», «Национальный бестселлер», «Большая книга», «Фикшн35» и других. Мы поговорили с ней о современном литературном процессе и о том, как надо писать об актуальной повестке дня.

Из Манифеста «Школы литературных практик»: «Современная русская литература застряла в безвременье. Она пытается выбраться из ловушки собственного прошлого и редко замечает настоящее, а когда замечает, то не может толком разглядеть его и подобрать язык для его описания».
– Евгения, ваш Манифест – это почти «Пощечина общественному вкусу» футуристов. Он довольно-таки радикален. Вы можете пояснить его основные положения?
– «Школа литературных практик» для меня очень важна, так как она была создана мною и моими коллегами на основе двух недовольств.
Первое недовольство – почти полное отсутствие русскоязычной прозы, написанной адекватным современности языком. Конечно, есть прозаические тексты, которые выгодно отличаются от общей массы, но, на мой взгляд, их не так уж и много. В поэзии, кстати, всё гораздо лучше.
Второе недовольство – это неработающий книжный рынок. Несмотря на то что очень много самых разных книг печатается. Это объясняется тем, что в стране мало издательств. Всего один монополист, «Эксмо-АСТ», он издает большую часть книг. Маленькие издательства можно пересчитать на пальцах одной руки. Средних издательств нет. И это я говорю о тех, которые печатают современную русскоязычную прозу.
И конечно, большая наша беда, что почти нет региональной литературы, ее не видно на прилавках магазинов. Только Москва, Петербург и чуть-чуть Екатеринбург. Если человек хочет сделать карьеру в литературе, он должен напечататься в Москве или пройти через московские премиальные институты. Ну и конечно, проблема с финансами – маленькие гонорары и очень скромные деньги с продажи книг. Нет литературных резиденций при университетах.
– Но ведь они начали сейчас появляться?
– Нет, стали появляться литературные школы – это немножко другое. В Америке и Европе писателей и поэтов приглашают на полгода или год преподавать в университете в формате мастер-классов. Что касается нас, то по­явилось некоторое количество литературных школ в Москве. Многие работают онлайн. Здорово, что писатели и поэ­ты обеспечены работой. Но этого всё равно недостаточно, так как писатели, на мой взгляд, должны зарабатывать своим творчеством. Гонорары, которые выплачивают у нас, – это символические вознаграждения. И я понимаю, что проблема здесь не в отдельных редакциях или личностях. Это такая система.
Большая проблема с литературными агентами, которых всего пять примерно на страну. Некоторые работают эффективно, но с уже давно сложившимися авторами. Лучше, конечно, когда появляется не один-два, а много дебютов. Тогда улучшается качество прозы, возрастают требования к редактуре и переводам.

У нас беда с переводами, и не только
– Вы недовольны качеством выходящих у нас переводных книг?
– Да, печатается много книг в очень плохих переводах. Это моя боль. Когда читаю хорошие романы на английском, рекомендую их знакомым или просто в «Фейсбуке». А потом вижу перевод на русский язык и понимаю, что это совсем не тот текст, который я читала. И есть еще множество проблем. Это традиционность рынка, лимитированное количество книг (я говорю про серьезную прозу), неразнообразие языковых стратегий, ужасная традиционность литературно-премиального процесса, который полностью заточен на мейнстрим. Слабая поддержка литературного сообщества. Это касается многих премий, а также семинаров и резиденций, которых мало и они не совсем резиденции. Они очень часто поддерживаются государством и поэтому политизированы – как, к примеру, «Таврида». Государство мало развивает эту сферу и посторонним не дает ей заниматься. В литературной сфере не существует института НКО и грантовой системы от независимых фондов. Есть только маленькие островки независимых литературных школ и просветительских проектов. В общем, проб­лемы здесь системные, и я думаю, что они похожи на проблемы и в других сферах, матрица у всех одинакова.
– Вы много путешествовали. А что вы знаете о региональных издательствах, что у них там происходит?
– Я почти не знаю региональных издательств, только те, что расположены на Урале. У нас не очень налажена дистрибуция, отсутствуют связи. Чаще всего книги, изданные региональными издательствами, можно купить в Москве в независимых магазинах вроде «Фаланстера», но мы понимаем, что в такие магазины не ходит широкая публика.

Новый канон в литературе
– В советской школе мы все читали одно и то же. Российская школа учит уже по немного другой, скорректированной программе.
– Школьная программа почти не изменилась. Недавний курс в нашей «Школе литературных практик» был посвящен как раз другому канону в литературе. Оксана Васякина рассказывала о неформальной и неофициальной поэзии. У Оксаны же и Гали Рымбу прошли занятия в лаборатории по фем-письму, где они изучали русскоязычные и иностранные тексты женского канона, а еще рассматривали тексты классического канона через фемоптику.
Мадина Тлостанова читала лекцию о постколониальной и деколониальной стратегиях в прозе, тоже очень важное направление литературы на бывшем советском пространстве, да и во всем мире. С моей коллегой Алесей Атрощенко в лаборатории прозы мы читали со студентами малоизвестные тексты 1920–1930-х годов, потом русскоязычную прозу травмы, русско­язычную квир-прозу, женскую прозу, в том числе сборник «Новые амазонки». То есть составляли некий альтернативный, неофициальный канон из тех авторов, которые очень важны и могли бы повлиять на развитие прозаического языка, если бы не запрещались. И они интереснее, правдивее, адекватнее писали о своем времени, чем проза соцреализма. Они напрямую работали с реальностью, а не с придуманным суррогатом.
Мы не собираемся бороться с каноном официальным, который у нас существует, но он безусловно нуждается в комментировании и расширении. Я, например, не понимаю, почему в школе из текстов, написанных женщинами, проходят только Ахматову и Цветаеву, и то в очень маленьком объеме и так далее.

Актуальный роман
– В романе Шамиля Идиатуллина «Бывшая Ленина» поднимаются проблемы экологии. Он пишет и про регион, и на актуальную тему. Как он вам понравился?
– Мне кажется, что это важная книга из-за темы. Как я понимаю, там описаны вымышленный город и вымышленная ситуация. Сам Шамиль рассказывал в одном из своих постов в «Фейсбуке», что текст был задуман еще до мусорных бунтов. И потом оказалось, что эта проблема стала важной. Мне не нравится, каким языком написан этот текст. И конечно жалко, что там нет хронотопических подробностей, может быть, это не так важно, но мне бы хотелось увидеть тексты, которые больше привязаны к реальности. Локация важна, потому что много интересного материала можно взять из местного фольклора и истории, даже новостей, такие книги мне было бы интересно почитать. В нашей онлайн-школе учатся студенты из разных городов. Я с удовольствием читаю их тексты, в которых описываются локальные особенности и события.
– Премию «Большая книга» выигрывали «Венедикт Ерофеев: Посторонний» Лекманова, а сейчас «Чертеж Ньютона» Иличевского – художественное произведение, но с большой долей нон-фикшен. То есть художественная проза отошла на задний план, и нон-фикшен превалирует?
– Вы знаете, я не читала ни «Чертеж Ньютона», ни «Венедикт Ерофеев: Посторонний». И я не вижу ничего плохого в том, что нон-фикшен может оказаться лучше фикшена. Премия «Большая книга» довольно традиционна и патриархатна. Меня гораздо больше возмутили результаты в прошлом году, потому что писатели Линор Горалик и Алексей Сальников, у которых были очень хорошие и важные книги, особенно у Линор Горалик, не получили премии, а получили тексты гораздо, на мой взгляд, слабее, язык которых никак не является языком современной литературы. Если я открываю текст, смотрю в первую очередь на то, как он написан. Какой сюжет, как соединены линии, какие персонажи — для меня это второстепенно. Конечно, в идеале у книги должен быть и хороший язык, и хороший сюжет.
Но сменяются поколения, идет смена эмоциональная, интеллектуальная, и некоторые премии становятся менее значимыми. Конечно, такие премии, как «Большая книга», продолжают быть престижными: в частности из-за того, что там есть финансовое поощрение. Сейчас в России премии – это чуть ли не единственный шанс дать авторам заработать деньги. Но вот, к примеру, отказ коллектива «Ф-письма» от премии Андрея Белого – это классная история. Она о  том, что появилось новое литературное поколение, которому не нужны премии от «взрослых литераторов» по той простой причине, что появились другие ценности и другое понимание не только о хороших и плохих текстах, но и о самой системе организации литературного процесса. Появился запрос на горизонтальные структуры. И я верю, что на смену этим патриархатным, традиционным институтам скоро придут другие. И это как раз уже происходит. Мне очень интересна премия «ФИКШН35». Она символическая, то есть без денег, но во всех смыслах новая, исследующая, открывающая другие литературные стратегии, и я очень надеюсь, что будет появляться всё больше и больше таких премий.
– Вас периодически включают и в лонг-, и в шорт-листы и «Нос», и «Большая книга».
– Премия «Нос» из давно существующих наиболее интересная, и она всё время меняется. В этом году там в коротком списке был даже комикс. А две книги, которые мне более всего нравились, и получили премии: сборник Аллы Горбуновой «Конец света, моя любовь» и «Седьмая щелочь» Полины Барсковой.

Одиночество времен пандемии
– Ваши герои и раньше были страшно одиноки, а тут началась эта пандемия. Вот это отсутствие общего языка, о котором вы говорите, нас еще больше теперь разъединяет?
– Мне кажется, что нет. Лично я в своей повседневной практике не ощущаю отсутствия общения, так как много работаю. В частности «Школа литературных практик» давно полностью перешла на обучение онлайн. Поначалу психологически было тяжело привыкнуть, что эти квадратики на экране и есть люди, но я и мои коллеги быстро адаптировались. И главное, онлайн подарил возможность набрать в школу людей из других городов и стран.
– Ваша аудитория расширилась?
– Да, у нас появилось много прекрасных студентов и преподавателей. Жаль, что из-за эпидемии мы с огромными усилиями и предостережения­ми можем общаться со своими старшими родственниками и приезжать к ним, до того как они сделают прививку. Важно, что сейчас повысился интерес к своему дому, к семье. Люди вынуждены находить общий язык со своими близкими, с которыми они оказались в одном пространстве, но это усугубило и плохие явления, в частности домашние насилие.
Еще карантин, как мне кажется, изменил подход к работе, он сделался более проектным, и стало очевидно, что очень многие вещи можно делать из дома. Я так живу и работаю уже несколько лет. Думаю, это поможет нам стать более эффективными в своей сфере, но и при этом в менее напряженной обстановке.

 

Мейнстрим или лаборатория языка?
– Плодотворный был год? Много написали?
– Да, достаточно много. Я собрала целый сборник рассказов, повестей и поэм, которые объединены темой дома, но в совершенно разной оптике. Дом и как место покоя, безопасности и счастья, и как пространство заточения и насилия, и квартира как символ благополучия и успеха, и советское и постсоветское жилье как архитектурный феномен и идеальное пространство для вырабатывания хтони. Книга «Домовая любовь» должна выйти в начале августа.
– «Сестромам» – ваш последний по времени большой сборник. Он пользовался бОльшим успехом у критиков, чем предыдущая повесть «Калечина-Малечина», или вам так не показалось?
– «Калечина-Малечина» – мейнстрим по сравнению со «Сестромамом», она создана по законам мейнстрима, поэтому ее лучше приняли критики, но особенно читатели. Если говорить о сборнике «Сестромам», то он очень сложный и больше похож на языковую лабораторию. Это мои литературные эксперименты за восемь лет. Там есть тексты, написанные поэтическим языком, языком сказа, есть тексты, в которых не прослеживается сюжет или тяжело прослеживается, а есть тексты, которые написаны с легко видимым сюжетом, но очень нетипичным языком.
– У вас есть ощущение, что в связи с карантином или нет, но скоро родится какой-то важный текст о чем-то таком, что нас всех волнует?
– Тексты будут появляться. Вот вышел сборник Аллы Горбуновой, которая чуть ли не одной из первых написала этот очень важный для моего поколения текст о взрослении в 1990-х и юности в нулевых. У Оксаны Васякиной вышел роман «Рана», который точно станет событием.

Фото: АСТ, Редакция Елены Шубиной

Книги Е.Некрасовой

Некрасова Евгения. Калечина-Малечина. – М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2018. – 279 с.

Некрасова Евгения. Сестромам. – М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2019. – 384 с.