24 мая мы будем отмечать 80-летие Иосифа Бродского.

К этому юбилею телеканал «Культура» показывает фильм «Прогулки с Бродским». А издательство Corpus в 2017 году выпустило книгу «Прогулки с Бродским и так далее», куда вошла полная версия расшифровки фильма Алексея Шишова и Елены Якович.

С согласия издательства публикуем отрывок из книги.

 

Елена Якович. Прогулки с Бродским и так далее. Иосиф Бродский в фильме Алексея Шишова и Елены Якович / Елена Якович – М., АСТ. Corpus, 2017. – 265 c.

 

Документальный фильм “Прогулки с Бродским” был снят в 1993 году в Венеции режиссерами Алексеем Шишовым и Еленой Якович и получил первую в истории премию ТЭФИ. Этот фильм, первый и единственный, где нобелевский лауреат на родном языке обращается с экрана к российским зрителям, смотрела по телевидению вся страна. Книга “Прогулки с Бродским и так далее” — захватывающий рассказ Елены Якович о тех нескольких днях в Венеции, когда Иосиф Бродский и его друг поэт Евгений Рейн, беседуя, гуляли по городу каналов вместе с создателями фильма. Автор представляет здесь полную версию текстов Бродского из этой уникальной съемки, а также сделанные с его разрешения диктофонные записи. Это, по-видимому, последние неопубликованные тексты Бродского. Издательство предоставило нам для публикации кадры из фильма “Прогулки с Бродским”.

 

Мы долго шли по Набережной неисцелимых, на ходу снимая на камеру. Очень мешал мелкий дождь и ветер, Иосиф Александрович предложил укрыться в кафе. Они с Рейном сели за столик, и Бродский вдруг сказал:

— В Ленинграде было много финских слов. Кого больше приезжало, тот и завозил. Например, если в Москве — “шузня”, то в Ленинграде это были “кенеки”. В Одессе это было что-то еще и другое, я не помню. Например, выражение “теновый таёк”. Знаешь, что это такое? Галстук за десять долларов…А сами финны были “турмалаи”. А все вместе это называлось “фирма2”. И даже, поскольку на Дворцовой площади все это происходило в огромном количестве, всегда эти автобусы из Финляндии подъезжали, я в свое время предлагал переименовать Дворцовую в Фарцовую, но это как-то не привилось.

Рейн вспомнил, что в их ленинградской юности были еще забавные названия: американцы — “штатники”, немцы — “бундес”, а у Бродского было много смешных переделок, например, Шерамитьево вместо Шереметьево. Случалось ли ему и за границей — в другой языковой стихии — переделывать слова?

— Ну, английский не очень восприимчив к каламбурам, — ответил Бродский. — Каламбур по-английски считается признаком низкого интеллекта или низкого воспитания, я не понимаю почему. Но англичане несколько косо смотрят, когда человек каламбурит. Я сплошь и рядом, потому что иначе невыносимо. И поэтому… твоя репутация повисает в воздухе. Но это не так страшно. Ну вот, например, я только что был на острове Искья, там масса немцев. Более того, этот остров итальянский включен в немецкую систему здравоохранения. Там термальные ванны и так далее, и так далее. В общем, на острове восемнадцать процентов немцев. И они все заказывают капучино. Моя шутка была, что они заказывают не капучино, а капуТчино. Еще моя старая шутка, что когда в Италии немцы, это не дольче вита, а дойче вита. Ла дойче вита.

Кстати, в Венеции мы от него услышали: “Итальянская семья: мама, папа и граппа”. И это была наша любимая шутка.

Потом они заговорили об Ахматовой, которая тоже считала, что каламбуры — низкий сорт, но сама любила. Например, говорила: “Маразм крепчал” — кажется, она это выражение и придумала. И еще очень часто повторяла: “Сейчас-сейчас, не отходя от кассы”.

— Или там ее любимая фраза была: “Вас тут не стояло”, — сказал Бродский. — Замечательно! Чувство юмора… Она вообще любила просторечия.

И вот так — от финских словечек питерской фарцы и “просторечия” Ахматовой — Бродский перешел к “Финляндии” Баратынского и сказал, что это одно из самых гениальных его стихотворений:

В свои расселины вы приняли певца,
Граниты финские, граниты вековые…

Двадцатилетний Баратынский, ровесник века, в 1820 году был произведен в унтер-офицеры и переведен из гвардии в Нейшлотский пехотный полк, стоявший в Финляндии. Тогда он и написал эти стихи, принесшие ему славу в Петербурге.

И. бродский:

Поразительно, что в этом господине было. Но самое великое стихотворение Баратынского — это “Дядьке-итальянцу”. Человеческое его содержание совершенно феноменально. Баратынский воспитывался… ну вот, в “Капитанской дочке” был дядька, и у Баратынского дядька, какой-то итальянец, Джьячинто Боргезе, то есть совершенно банальное имя. Он бежал от Наполеона, когда Наполеон вторгся в Италию, и довольно много итальянцев перебралось тогда в Россию. И он сначала промышлял тем, что пытался продавать итальянские картины.

Приставший с выбором загадочных картин,
Где что-то различал и видел ты один!
Прости наш здравый смысл, прости,
мы та из наций,
Где брату вашему всех меньше спекуляций.
Никто их не купил. Вздохнув, оставил ты
В глушь севера тебя привлекшие мечты;
Зато воскрес в тебе сей ум, на все пригодный,
Твой итальянский ум, и с нашим очень сходный!

И потом он становится в семье генерала, отца Баратынского, домашним учителем, дядькой. Это длинное стихотворение, но кончается оно!.. Там он рассказывает, как этот самый дядька водил его по Москве.

“Всех макаронщиков тогда узнал я в ней”… Там было
много пиццы, пиццерий и всего такого.
Всех макаронщиков тогда узнал я в ней,
Ментора моего полуденных друзей, —

и так далее, и так далее. И говорит об Италии, обращаясь к своему дядьке-итальянцу, который видел еще суворовских солдат, входивших

В густой пыли побед, в грозе небритых бород
Рядами стройными в классический твой город.

Да? Замечательное стихотворение.

И кончается оно —

Джьячинто Боргезе умирает. Это стихи о смерти Джьячинто Боргезе, это последние стихи Баратынского, после этого Баратынский умирает сам. Ну, все, что хотите, тут вычисляйте, да?

О, спи! Безгрёзно спи в пределах наших льдистых!
Лелей по-своему твой подземельный сон,
Наш бурнодышащий, полночный аквилон,
Не хуже веющий забвеньем и покоем,
Чем вздохи южные с душистым их упоем!

Нет, что он там про Байрона пишет! Что пишет про Наполеона! Эти стихи ужасно интересны, потому что в девятнадцатом веке возникла довольно интересная вещь, во второй его половине: все-таки в первой половине, ну, за каким-то исключением, география, топография, реальность все еще держалась, трактовалась в каком-то условном поэтическом ряду. Баратынский первый, который переводит географию в реальность, то есть он пользуется ей буквально. Он описывает реальный мир. Дело в том, что вообще все эти разговоры о русской романтической традиции — это полный бред. Никто не был романтиком! Русскую поэзию излечил от романтизма один человек — Гоголь. После Гоголя уже романтиком было быть нельзя. Невозможно. Даже у Лермонтова это не получилось. Ну, это не важно. И Баратынский, я думаю, из них — самый трезвомыслящий господин. Это поразительные стихи! В них колоссальный, как бы сказать… ну, чисто поэтический пророческий элемент. Он предтеча всего. Предтеча всего. Сюрреализма, как это ни назы-

вай. У него стихи есть замечательные о смерти как об устроителе всего на свете.

 

Даешь пределы ты растенью,

Чтоб не покрыл гигантский лес

Земли губительною тенью…

Ну, это еще ладно. “Злак не восстал бы до небес”. Да?

Ну, поразительные стихи по нагрузке, это навсегда.

Это о смерти.

 

Когда возникнул мир цветущий

Из равновесья диких сил,

В твое храненье всемогущий

Его устройство поручил.

 

А самые замечательные его стихи знаешь какие? И вообще самые замечательные русские стихи. “Дядьке-итальянцу” — это второй раз. А первый раз — это “Запустение”, где Баратынский вспоминает об отце и о своем последнем посещении этого их родового

имения Мара. Приехав сюда спустя долгое время, он находит, что имение, где он рос в детстве, разрушено. И вдруг он говорит… Вот послушайте это. Все, что мы делаем сейчас, — полный завал по сравнению с этим. Послушайте эти строчки. Поразительный синтаксис — знаки препинания!

 

Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим!

Еще прекрасен ты, заглохший Элизей,

И обаянием могучим

Исполнен для души моей.

Тот — он про отца сейчас говорит!

Тот не был мыслию, тот не был сердцем хладен,

Кто, безыменной неги жаден, —

определение природы, да?

Их своенравный бег тропам сим указал,

Кто, преклоняя слух к таинственному шуму

Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал

Ему — то есть шуму — сочувственную думу.

Давно кругом меня о нем умолкнул слух,

Прияла прах его далекая могила,

Мне память образа его не сохранила,

Но здесь еще живет…

Послушайте, что он говорит:

Но здесь еще живет его доступный дух;

Здесь, друг мечтанья и природы,

Я познаю его вполне:

Он — отец! — вдохновением волнуется во мне,

Он славить мне велит леса, долины, воды;

Он убедительно пророчит мне страну,

Где я наследую несрочную весну,

Где разрушения следов я не примечу,

Где в сладостной тени невянущих дубров,

У нескудеющих ручьев,

Я тень, священную мне, встречу.

 

Он про отца пишет, да? Это фантастические стихи. То есть когда в девятнадцатом веке человек употребляет выражение “но здесь еще живет его доступный дух”…

Какой это романтизм? “Он убедительно пророчит мне страну, где я наследую”… вечную жизнь — “несрочную весну”.

 

Сан-Микеле

Впервые он заговорил о Сан-Микеле, когда вывел нас за Венецианский Арсенал (“Если мы туда выйдем, вы увидите всю перспективу”). Мы стояли у внешней краснокирпичной стена Арсенала, Иосиф Александрович постукивал по ней тростью зонта. А потом использовал этот зонт как указку, словно расчерчивая ею бескрайнюю лагуну.

 

— Я хочу, чтобы вы сняли Набережную неисцелимых. Она на той стороне. Ее уже отсюда видно. То есть это собственно Финский залив, да? И в той стороне Финского залива находится Сан-Микеле. Это наиболее, как бы сказать… я не знаю, как это объяснить. Может быть, это лучшее зрелище в Венеции. Там, за этими островами, лежит Адриатическое море, и за Адриатическим морем — Средиземное. Вот сюда и проходил весь флот. Да? Видите эти ступеньки? Под ними проезжал флот. Раньше это было открыто, но сейчас закрыто…

Там — остров Сан-Микеле, это “Остров мертвых”, на котором лежат, среди всех прочих, Стравинский и Дягилев. Там их могилы. И там еще много русских аристократов лежит. Родственники Пушкина, в частности. Помимо всего прочего, Сан-Микеле принадлежит довольно значительная роль в европейской живописи конца девятнадцатого века, в частности

Арнольд Бёклин, такой швейцарский художник-символист, написал картину “Остров мертвых”. И эта одна из самых замечательных живописных работ той поры, на мой взгляд. Рахманинов сочинил симфоническую поэму “Остров мертвых”, увидев ее черно-белую копию в Дрездене.

Потом мы несколько раз просили Бродского съездить с нами на Сан-Микеле, но он не то чтобы не соглашался, а как-то уходил в сторону, каламбурил: “Туда уходит сей канал, куда Стравинский поканал”.

Так мы на Сан-Микеле и не съездили.