Круг чтения


Интервью: Марина Зельцер, «Читаем вместе», ноябрь 2022

Кирилл Гребенщиков: «Во время локдауна открывал современных авторов»

Он родился в актерской семье, но не думал об этой профессии даже к окончанию школы и сначала, так как неплохо рисовал, поступил на постановочный факультет Школы-студии МХАТ. Однако довольно быстро понял, что это не его и стал присматриваться к тому, что происходит на актерском факультете. После окончания института с театрами не все складывалось гладко, но позже он оказался в «Школе драматического искусства» у Анатолия Васильева, легендарные спектакли которого «Взрослая дочь молодого человека» и «Серсо» стали буквально культовыми в советское время и сделали отца, Юрия Гребенщикова знаменитым. Кино пришло в жизнь Кирилла позже, но теперь он с лихвой наверстывает упущенное. За его плечами более ста работ и следить за его героями на экране всегда интересно, будь то взрослый Сережа Каренин в экранизации Карена Шахназарова или доктор из «Теста на беременность», потому как ему удается донести не только палитру чувств персонажей, но и думать на экране.

— Кирилл, что вы сейчас читаете, если успеваете?
-Так как мне надо восстанавливать в памяти кое-какие теоретические вещи вследствие того, что у меня появились студенты, актерский курс в педагогическом институте, то сейчас штудирую две книги: «Введение в режиссуру» Михаила Туманишвили и «Открытая педагогика» Вениамина Фильштинского.
Кроме этого перечитываю рассказы Чехова, мне нужно понимать, что ребята могут играть. Наверное, последнее, за, что я брался не для дела, была «Краткая история Вселенной» Стивена Хоккинга. Для человека тупого эта книга сложная, хотя он пишет простейшим языком (смеется), но даже его мой гуманитарный ум не может постичь, ему нужно останавливаться периодически.
Во время локдауна открывал современных авторов, понравился «1993» Сергея Шаргунова, «Земля» Елизарова — это большое произведение, но в последней части ему изменяет чувство меры, он начинает думать, что он Булгаков, а он не Булгаков. замечательная страшная вещь про тоталитарное государство «Перевод с подстрочника» Чижова. Просто блестящие произведения «Хоровод воды» и «Учитель Дымов» Кузнецова, Иванов, естественно, мне очень нравится. Правда, «Географ глобус пропил» в кинематографическом изложении мне кажется интереснее книжки. А вот «Сердце Пармы» и «Тобол» — конечно, большие вещи. Я вообще люблю историческую литературу, но в последний раз она мне попалась в связи с работой в фильме «Сердце Пармы». В процессе съемок я прочел его, а потом увлекся и взялся за «Тобол».
-Вы назвали профессиональные книги режиссеров, а мемуарные вещи вы читаете?
— В какой-то момент я понял, что для студентов, чтобы дать им некий контекст, я должен что-то живо помнить, и прочитал еще раз книжку Олега Борисова «Без знаков препинания», сейчас у меня книга Додина лежит. Но я не большой любитель мемуарной литературы, хотя иногда, если человек честно пишет, это интересно.
— Переписки Чехова, например, туда же можно отнести?
— Это мне скучно, но я по долгу службы могу почитать письма Пушкина к Наталье Николаевне, но у меня такое ощущение, что это немножко незаконная история. Для литературоведов она, безусловно, очень важна. А меня она никогда не увлекала.
— А что чаще всего читали ваши абитуриенты при поступлении?
— Да все как всегда, одно и то же из века в век: «Война и мир», Катюша Маслова, Грушенька, Печорин. Была пара современных авторов, но я их даже не запомнил.
— С чем же поступали вы сами?
-У меня был эпизод, связанный с Николкой, из «Белой гвардии», он попадал под возраст, что очень правильно, начало из «Графа Нулина» и басню, забыл, какую.

Бабушкин шеститомник Пушкина
— Вы родились в доме с большим наследственным книжным шкафом?
— Книг было много, насколько маленькие квартиры позволяли, но со случайным набором. От прабабушки осталось только черное старинное издание Пушкина, шеститомник, но последний том потерян. Там хорошие иллюстрации, переложенные калькой. И такая же книжка старинная сказок Билибина у меня есть и «История России ХVIII века» дореволюционное издание. У меня есть книга Бунина «Темные аллеи» с его автографом.
— Откуда такая реликвия?
-Двоюродный брат моей бабушки жил в Америке, а его мать Елизавета Малоземова была знакома с Буниным, и он ей в Париже подписал книгу. Но они даже знать не знали, кто это, и как-то давно оказавшись в Америке, я забрал у них Бунина, жалею, что не взял Аверченко, Тэффи. Но есть еще шанс, если я как-нибудь доеду туда, потому что там остался мой троюродный дядя, я их обязательно заберу, он сказал, что у него все лежит на чердаке,
-Вы знали, как ваши родители приобретали книги в 70-80-тые?
-Помню какие-то разговоры «Достал, не достал», кто-то хвалился: «А у меня Блок есть». А я тогда, маленьким, не знал, кто такой Блок, и думал, что это марки, я тогда филателией как раз увлекался, они часто выпускались блоками. И у всех все стояло одинаковое: зеленый Тургенев, зеленый Бальзак, коричневый Лермонтов, красный Маяковский, коричневый Золя, желтый Толстой и так далее. У меня на даче есть Гончаров, который никогда не будет никем прочитан, как и Лесков. Но стоят. Я не могу себе представить, чтобы взять и открыть, к примеру, «Фрегат Паллада» Гончарова.
— А что вас интересовало вас в книжном шкафу? Помните, от каких книг вас невозможно было оторвать в детстве и юности?
— Таких книг много были. Например, Жюль Верн, читанный-перечитанный. Я познакомился с ним еще до школы. Тогда дети начинали читать пораньше, что-то бабушка вслух читала. «Два капитана» Каверина, конечно, были такой книгой, «Карлсон» Астрид Линдгрен, я наизусть на цитаты его знаю (улыбается). Есть еще несколько человек моего возраста, которые так же знают его наизусть, и дочка моя цитирует легко. Причем, не мультик, а именно книжку. Я не человек Дюма, а вот Гюго любил, «Отверженных» особенно.
— Обычно про «Отверженных» слышишь от девчонок…
-А, по-моему, это не только девочкина история, ведь такой красивый сюжет, связанный с Жаном Вальжаном,
-Тяжеленькая история…
— Ну, и что такого? Если ты живешь тепличной, благополучной жизнью, то чего тебе не почитать тяжеленькое? А вот когда мы поступили в институт, то вышел трехтомник Довлатова, и все в Школе-студии МХАТ перечитали его. Марина Станиславовна Брусникина брала его на чтецкие экзамены, и это было очень резким движением для Школы-студии. Появился Бродский в большом количестве. И на все, что вывалилось, было прикрыто ранее, мы и накидывались. Но бум был связан именно с Довлатовым.
— Что-то из классики вы перечитывали в последние годы не для дела?
— В последнее время ничего. Мне надо перечитать кое-что, того же Достоевского, основные романы, я это запланировал себе на следующее лето. Опять же для работы со студентами. Одно время я очень следил за тем, что выходит, за «Русским букером». Просто брал все подряд и читал, что-то шло, что-то нет.
— А у вас есть свой топ произведений Достоевского?
— Нет, он вообще не входит в мой топ, я черносотенцев не очень люблю (улыбается), его православная история тоже не очень. Но в больших романах есть несколько абсолютно театральных эпизодов, которые можно предложить сыграть ребятам. Например, поминки Мармеладова в «Преступлении и наказании», сцена со ста пятьюдесятью тысячами в «Идиоте», сцены из «Бесов», и там есть юмор, как и в «Игроке», что мне нравится. Но надо это восстановить в памяти, потому что я детально не помню многое. Сейчас у меня девочка с мальчиком играли отрывок из «Униженных и оскорбленных», и я с трудом, вспоминая на ходу, что-то им объяснял.

Похвала Аллы Демидовой
— Всегда спрашивают, Толстой или Достоевский, раз у вас не Достоевский, значит…
— Толстой да, безусловно.
— Что из него для вас самое-самое?
— Конечно, «Война и мир». «Анна Каренина» — великий роман, безусловно, и более сбалансированный, без длиннот, но «Война и мир» — более медитативное чтение.
— Читая подобные произведения, вы себя исподволь кем-то из героев видели?
— Нет, никогда ни о ком не мечтал и доволен этим обстоятельством, но параллельно прикидываю, как это может получиться при переносе в театральную реальность. Целиком, сюжетами.
— А из того, что тот же Анатолий Васильев предлагал вам, что вы воспринимали на ура?
— Собственно, в тех спектаклях, в которых я у него играл, практически не было распределенных ролей, он находился в таком периоде своего творчества. Актеры играли сюжеты, роли переходили друг от друга. Единственное, я очень благодарен, что сыграл у него в спектакле «Каменный гость или Дон Жуан мертв» Дон Гуана, это было последнее, что он сделал в Москве. Для меня это важно. Потом Игорь Яцко дал мне играть Лопахина, мне этого хотелось, но ожидания были больше. Да, классно, но когда тебе дали игрушку, а ты о ней столько мечтал, что она уже и не очень радует (улыбается). И потом мне не нравятся роли, где все сквозит из прошлого, тот же Владимир Семенович Высоцкий с Лопахиным. Культурная память людей все это сохраняет, и потом тебя оценивают, исходя из этого, я такое не люблю.
— Помню, что вас похвалила Алла Демидова после «Каменного гостя». Для вас очень важны слова таких людей и вообще успех?
— Сейчас мое отношение к успеху стало более спокойным, хотя, безусловно, это очень приятно. И да, наверное, самое приятное, когда кто-то, кого ты очень любишь и уважаешь, тебя хвалит. Алла Сергеевна Демидова пришла на «Каменного гостя» и через кого-то передала: «Кирилл очень вырос», для меня это до сих пор одна из самых больших похвал в жизни.
-А вы понимали в детстве, что с «Взрослой дочерью молодого человека» Анатолия Васильева у отца многое изменилось, потому что случился большой успех и имена занятых в этих спектаклях, стали почти культовыми?
-Конечно, я понимал, что с выходом «Взрослой дочери» и особенно «Серсо» в жизни отца стало происходить что-то значительное. Наверное, он тоже уверенность приобрел, потому что его стали считать одним из лучших театральных актеров Москвы, но дома это не чувствовалось. Я помню, в какой-то момент отец стал часто разговаривать по телефону о билетах, появилось выражение «элитарный спектакль». Я знал, что это что-то очень необычное, но не рвался посмотреть. У меня были другие интересы – компания, дружба, влюбленности (улыбается).
— В кино вам, по-моему, только один раз приходилось сталкиваться с большой литературой, и то ваша роль была не в самой «Анне Карениной», а в дописанной истории…
— В самой юности давным-давно, это был 1994 год, а мне двадцать два года, я играл эпизод в фильме «На ножах» по Лескову у Александра Сергеевича Орлова, большого советского режиссера. И у меня там были две маленькие сценки (смеется). Один раз я этот фильм зацепил на каком-то второстепенном канале, и это, конечно, кровь из глаз, как я играю там, смотреть невыносимо (смеется). А потом да, была «Анна Каренина» и сейчас «Сердце Пармы», это все-таки значительный роман, как я уже говорил. Больше с экранизациями, к сожалению, я не сталкивался.
— Когда Карен Георгиевич сказал, что вы будете играть персонажа Толстого, сына Сережу, но его взрослого, чего не было в романе, как это было воспринято?
— Я вообще-то приходил пробоваться на брата Вронского, так как на Вронского пробовался Саша Петров, считается, что мы похожи. Там у брата несколько сцен, эту роль играл Дима Миллер потом. Я попробовался, и Карен Георгиевич предложил мне другую роль, и я понял, что это интересно, потому что и неожиданно и больше по объему, можно приобрести новый опыт. Для меня это было полезнее. История была дописана, но некоторые диалоги для сюжета взяты из книги Вересаева «Записки военного врача» про японскую войну. А так как увлекаюсь историей и по японской войне много читал, то был в контексте. Есть очень интересные исторические книги, написанные великими людьми. К примеру, Черчилль замечательно писал.
— Ваши друзья не из актеров – люди начитанные?
— Нет, у меня есть друг детства, очень крупный бизнесмен, он в жизни прочитал одну книжку. Почему-то это была «Красное и черное» Стендаля (смеется). У него аналитический креативный склад ума, воля и отсутствие всяких сантиментов. И я совершенно спокойно к этому отношусь. Он внимательно слушает меня, хотя мои проблемы далеки от него, а его далеки от меня.

Что в багаже?
— А вы считаете, знание литературы и любовь к чтению нужны хорошему актеру?
— Конечно, для артиста важно иметь литературный багаж. Желательно, по крайней мере. Если ты не гений, есть же слухи, что некоторые великие советские актеры были далеко не интеллектуалами (смеется). Нужно знать сюжеты, параллельные литературным произведениям, аллюзии обязательны. Вот у меня студент цитировал в отрывке последнюю строчку из «Каменного гостя»: «Тяжело пожатие каменной десницы». Я спросил: «Откуда это?», он ответил, что из какого-то стихотворения. Это, конечно, не годится. Я стал рассказывать, что это, где это звучит, чем заканчивается.
— Есть еще авторы, кроме Достоевского, не ваши, которых вы начинали читать, но не пошло?
— «Улис» Джойса, например. Я читал рассказы из цикла «Дублинцы» и «Портрет художника в юности», даже записывал аудиокнигу, но «Улис»… Я не такой преданный литературе человек. И вообще я знаю только одного человека, который «Улис» почитал до конца, это Игорь Яцко. Но Игорь читал даже Шандора Петефи, это великий венгерский поэт, уровня Пушкина у них (улыбается).
— Если бы вам сказали, что какой-то период времени надо просидеть только с книгой или только с кино или с театром, что выберете?
— Скорее, я бы выбрал читать, и это полезнее. Я не киноман, как Сережа Юшкевич, у которого всегда с собой на съемке флешка, и я спрашиваю: «Сережа, что ты смотришь?». И он говорит: «У меня один вьетнамский фильм и один никарагуанский». Он знает все о кино, это настоящий киноман, презирающий сериалы (смеется). А вот если бы мне дали возможность каждый день ходить в оперу, я бы не отказался. Мне нравится такой театр, потому что можно закрыть глаза и все равно будет хорошо. А на драматических спектаклях я слышу, кто, как играет. Кстати, Васильев всегда слушал свои спектакли, и чаще со слуха разбирал, а вот Любимов именно смотрел.
— У вас есть большой опыт с оперой?
— Можно сказать, да, мы даже специально ездили в Мариинку не так давно слушать что-то. В детстве я был далек от этого. Еще я люблю слушать фортепианные произведения в исполнении великих пианистов, мы с Антоном Хабаровым даже обмениваемся мнениями, хотя я не играю, не знаю нот, и у меня нет слуха, а Антон играет, знает ноты и у него есть слух (смеется). Но мы все равно спорим, кто лучше, Рихтер или Горовиц (смеется).
— Есть ли экранизации, которые вам кажутся достойными первоисточника?
— Например, «Сталкер» или «Смерть в Венеции» — это отдельные произведения, такие же гениальные как первоисточник. Хотя и наш старый фильм Сергея Бондарчука «Война и мир» вполне отражает книгу, он мне кажется идеальным. Как и «Неоконченная пьеса для механического пианино» Михалкова или «Дама с собачкой» Хейфица. У Чехова там скупые диалоги, наверное, что-то добавлено в ткань фильма, хочу найти сценарий, почитать. Очень люблю его фильм «Плохой хороший человек» по «Дуэли». Замечательные вещи. Как относиться к современным экранизациям? Взять «Идиота» или «Мастера и Маргариту», это такие комиксы, как мне кажется, изложение сюжета. Хотя, наверное, и это полезно для просвещения.
-А старые любимые фильмы пересматриваете?
-Попадаешь на что-то и залипаешь. Обычно в самолете ничего нового не хочется смотреть, ищешь что-то старое. Недавно летел на Сахалин, у меня не было наушников, и я без звука смотрел с удовольствием «Карнавал» на телефоне. Ты же знаешь все, что там говорят.
-Есть ли какая-то книга из классики, которая кажется вам, причем, как актеру, очень современной, актуальной даже?
-Не одна, конечно, на то они и классики. Но если говорить про актера, то я вспомнил роман Клауса Манна «История одной карьеры», история о том, как власть может поймать актера на желании играть и пользоваться его творческим и тщеславным порывом. И это замечательное наблюдение. Герой идет на это не за деньги, мучается параллельно. Он остается талантливейшим актером, но в конце понимает, что может сыграть все, а вот Гамлета нет. Такая замечательная метафора.

Фото: кадр из фильма «Анна Каренина»