Леонид Барац почти тридцать лет назад вместе со своими однокурсниками создал «Квартет И»

Текст: Марина Зельцер, «Читаем вместе», май 2022

С самым близким своим другом Ростиславом Хаитом, Камилем Лариным, Александром Демидовым и Сергеем Петрейковым, их бессменным главным режиссером, они создали театр «Квартет И», который с годами только развивается и не становится менее любимым зрителем. Пьесы для своих спектаклей они  пишут сами, как и практически все сценарии к фильмам, в которых снимаются вместе. Совсем недавно в театре прошла премьера спектакля «Один день из смерти Вадика Беляева», который некоторые критики и их поклонники называют лучшим из всего сделанного ими, по крайней мере, в театре.

-Леша, ты всегда был очень читающим человеком, не исчезла ли  в последние годы потребность в этом?
-Нет, куда она денется? Это же удовольствие без раскаяния, а значит — счастье по Толстому. Хотя иногда прочитаешь какую-то книгу, а потом раскаиваешься, что ты её прочёл до конца. Читаю, когда лечу куда-то, особенно на дальние расстояния, перед сном всегда полчаса, если нет чего-то интереснее и я трезвый (улыбается). Если выпивший, тоже читаю, но ничего не запоминаю. Процесс идёт, а результата никакого. Ну, и, конечно, на отдыхе могу позволить себе это удовольствие.

-В руках чаще бумажная книга или в электронном виде?
-По-разному. И бумажные, и с телефона читаю, закачиваю в ридер редкие книжки.

-Никаких дополнительных ощущений именно от книги как таковой не получаешь?
-Конечно, бумажная книга приятнее и милее, особенно читанная. В ней есть энергия уже читавших ее людей, но если это невозможно или неудобно, то пользуюсь и электронными форматами, и не сильно теряю в ощущениях и впечатлениях. Недавно ехал в Нижний Новгород, у меня был в ридере Джон Ирвинг «Мужчины не ее жизни», книга Марио Варгас Льоса «Похождения скверной девчонки» и сценарий, который надо было прочитать, но мы отправились с Сашей Демидовым в вагон-ресторан, и ни к чему из этого я не притронулся (улыбается).

-Как ты понимаешь, что именно сейчас хорошо бы прочитать?
-Так как у меня очень плотная жизнь, то чаще всего опираюсь на чей-то совет или на упоминание о какой-то книге авторитетного человека. Летом обычно читаю две книги параллельно: что-то хорошо знакомое, чаще из классики и что-то новое. Мне интересно доставать из большой родительской библиотеки томики, которые я читал в юности, с теми же обложками, даже с моими пометками и открывать их снова.
-Что-то меняется в восприятии, когда перечитываешь?
-С разными книгами по-разному, иногда получаю то же  удовольствие, но другой частью организма, иногда больше понимаю или что-то другое понимаю. Но, к примеру, если возьмусь за перечитанное несколько раз «Преступление  и наказание», то, наверное, получу примерно такое же впечатление, но с другими акцентами. Что-то я там вычитываю новое, нахожу незамеченные повороты мысли, и мне может что-то стать ближе. Самое кардинальное изменение у меня случилось с «Евгением Онегиным», правда, это уже давно было, когда услышал его в исполнении Сергея Юрского. Теперь я роман читаю с его интонацией.

— Ты с детства видел, что читали родители? И расходились ли ваши вкусы и пристрастия в чем-то, с какого-то твоего сознательного возраста, имею в виду?
— Конечно, видел, потому что все это стояло на наших полках.  Я жил в большой семье, с родителями папы. Дед вообще читал запоем, и все, что у нас было в доме, читал и я. По субботам папа устраивал литературные дни, мы читали какое-то небольшое произведение минут на сорок и обсуждали его. Так что это мне прививалось лет с десяти-двенадцати.

— А в библиотеки ты был записан?
— Конечно. Как и все советские школьники, я был приписан к школьной библиотеке, а в институте мог заглянуть в театральную на «Пушкинской», взять что-то, а вот сидеть в читальном зале я не любил.

-Никогда не случалось оставлять себе полюбившуюся книжку?
— Я много книг свистнул из библиотек, они  со штампами, и до сих пор у меня хранятся (смеется), например, томик Багрицкого, который не вернул.
— А уроки литературы в школе были в радость? И все ли произведения, которые проходили, ты читал тогда?
— Да, я литературу любил. У нас был хороший педагог Юрий Константинович Снегирев, потом к нам пришла молодая стажёрка, она его заменяла где-то полгода, пока он болел. Она еще и красивая была. Так что литература мне нравилась (улыбается). Читал я все, даже «Войну и мир», и это было очень скучно. Вернулся я к роману лет через десять после школы и уже прочел его взрослыми глазами и мозгами и уяснил, что там написано. А вот «Преступление и наказание» было понятно и тогда, как минимум мне было интересно, потому что это по сути дела детектив. Я даже писал сочинение в десятом классе и на вступительном экзамене по этому роману.
-В школе кто-то больше любил сочинения, а кто-то отвечать устно, а ты?
-Я скорее рассказчик. При этом мне кажется, что в писательстве тоже главное — умение рассказать. Я не любил сочинения, но сейчас нам приходится фиксировать на бумаге то, что мы рассказываем потом в своих спектаклях и фильмах.
— У вас бывают периоды, когда вы не пишете пьесы или сценарии? Вы же не так часто выпускаете новые спектакли, да и снимаете в фильмы…
— Нет. За последние лет пятнадцать у меня не было ни одного дня на работе, когда бы мы что-то не писали, кроме съемочных дней и выпускного периода спектакля. Закончили одну пьесу, начали сценарий, закончили сценарий, начали новую пьесу.

— Как появился замысел вашего нового спектакля «Один день из смерти Вадика Беляева»? И название такое грустное…
— Но с первых минут зритель смеется. Есть ли там серьезные темы? Конечно, есть. Есть ли там трагические нотки? Они там тоже есть, но в меньшей степени, чем в нашем самом серьезном спектакле «Быстрее, чем кролики». У нас была задумка отразить эпоху, которая началась в перестройку, в 90-тые продолжилась, в нулевых достигла пика, в десятых стала заканчиваться, и вот сейчас уже закончилась. Мы решили сделать героем человека, выросшего в 90-тых, ставшего большим в нулевых и рухнувшего в десятых. А когда поняли, что не хватает конкретики, выбрали прототипа. И нам показалось остроумным и интригующим использовать в названии такой крючок. Есть «Один день из жизни…», а у нас поворот.

— Прототип жив?
— Да, с ним все хорошо, это реальный человек, известный, наш близкий друг. Это даже не прототип, он не присутствует на сцене, но о нем все время идет разговор, из которого мы узнаем о его жизни и его качествах. Более того, мы оставили его имя и фамилию.

— А вы с ним советовались, спрашивали разрешение?
— Начинали писать, не имея его в виду, но когда понадобились детали и конкретика, поняли, что с него можно писать героя. Я ему об этом сказал, и он ответил: «Прикольно, дашь почитать». Что я и сделал. Причем, он так и значился со своим именем и фамилией, как и его окружение. Потом я позвонил ему и  сказал, что естественно, мы все поменяем, на что он ответил: «Не надо, пусть я останусь». Он очень нестандартный, провокационный человек, ему самому это интересно.

— Знаю, что Сергей Довлатов в твоем литературном списке стоит совершенно отдельной строкой. И вообще, мне кажется, что «Квартет И» вырос из Довлатова. Никогда не было идеи поставить что-то из его произведений у вас в театре?
-Мне льстят твои слова, что мы выросли из Довлатова. Наверное, в том числе, и из Довлатова, но ставить его мы никогда не собирались, мы все-таки делаем  по своим пьесам спектакли. А в фильмах, наверное, ты заметила, у нас есть цитаты из него. Естественно, мы обозначаем авторство Довлатова, но он присутствует и в нашей жизни и в творчестве.
— А когда ты познакомился с ним и с чьей легкой руки?
-Мне кажется, нам о нем сказала наша преподавательница сценречи Наталья Ивановна Нечаева, было это году в 1988. Издаваться он стал в России большими тиражами уже после смерти, через несколько лет. И как только мы прочитали его первые строчки, сразу влюбились в него, и дальше он пошел у нас уже весь, по мере издания. Стали читать и литературу о нем, а теперь ее выходит очень много, потому что все, кто когда-то с Довлатовым общался,  писали и пишут о нем. Из последнего послушал радиоэфир Гениса с Волковым, нашел в Литресе случайно. По-моему, он назывался «Довлатов и некролог».

— Евгения Гришковца часто сравнивают с Довлатовым, но он считает, что Довлатов не литератор в отличие от него…
— Ну… В отличие от Жени никто не литератор (улыбается). Не соглашусь, потому что если говорить о Сергее Донатовиче, то он настолько трепетно и тщательно относился к слову и всего себя посвящал литературе, что это даже странно обсуждать. Кстати, в том радиоэфире прозвучал интересный факт. Он о смерти думал в большей степени литературной, чем физической, и ему было очень важно, что о нем напишут в некрологе в «Ньюйоркере». А в этом издании некрологи начинают писать до смерти писателя, и он сам принимает в этом участие, его даже интервьюируют. Мы говорили с Михаилом Михайловичем Жванецким о Довлатове, он тоже не терпел сравнения. Наверное, их действительно нельзя сравнивать, потому что уж совсем разного рода писатели. Хотя оба писали очень остроумно, парадоксально и главное с любовью к своим персонажам. То, что отличает, мне кажется, большого писателя-гуманиста от других писателей. И Гришковец пишет смешно, но очевидно это сравнение болезненное для Жени.

— Жванецкий – это большая глава в твоей жизни. Что он вообще значил для тебя?
— То, что я общался с очень большим писателем. Это первое, а второе, что этот большой писатель был еще и большим человеком, объемным, разным и ему не чужды были ни ревность, ни зависть, но он превращал эти чувства в слова, в остроумные фразы. Он был в этом искренен. За столом никогда интересней человека не было, и ты, находясь с ним рядом, становился интересней. Сказать глупость, банальность, или сказать что-то, не сказав ничего, при Жванецком было невозможно. Когда Михал Михалыч умер, это для меня стало большой потерей. Мне сильно не хватает его. Как минимум трижды в году летом мы собирались, один раз у меня, один раз у Славы, один раз у Михал Михалыча дома. У нас со Славой он обычно не читал,  но любил выпивать, и тогда он начинал говорить — вставал на крыло и летел. Конечно, было большим удовольствием его слушать и отдельным — вставлять фразы, которые ему нравились. Или он делал вид, что нравились, потому что он в этот момент был у нас в гостях. Но вот что точно ему нравилось, так это одесская кухня от наших мам. А теперь этих трех раз за лето, к сожалению, нет. У себя он собирал на день рождения сына Мити и читал то, что написал за лето. И слышать это прямо из-под пера Жванецкого было настолько впечатляюще.

Михал Михалыч был очень трогателен в том, что ему было важно, как реагировали на то, что он написал. Он не тот писатель, который писал в стол. Он считал: вышел на сцену – имей успех, пишешь – имей успех. Помню, как когда-то, будучи в Одессе, и находясь в тяжелом состоянии, связанном с личными проблемами, я понял, что надо уезжать, потому что мне будет легче в Москве. И вот сижу я в аэропорту, и вдруг появляются Михал Михалыч с папой. Оказывается, они прогуливались по городу, и папа поделился с ним переживаниями за меня, и Жванецкий сказал: «Ну, так поехали к нему». Мы сели там перед рейсом и минут сорок говорили, пили коньяк. Он спросил: «Птичка, что случилось, расскажи?». Я ему что-то рассказал, на что он ответил: «Это абсолютно нормально. Такая эмоция все равно дает повод для жизни и для творчества. Вот я вчера читал, пригласил гостей, Наташа их угощала, и мой близкий друг, уходя, сказал, что было очень вкусно и вообще очень здорово и ни слова про то, что я читал. Я не спал до семи утра, переживал. И было это всего лет пять назад, то есть когда Жванецкий был не то, что уже вовсю Жванецким, а просто живой легендой. Его приезд в аэропорт мне польстил, и разговор принес какое-то успокоение. Вообще мне кажется, что Михал Михалычу, как и другим большим писателям, открывая их книги, нужно смотреть в глаза и ни в коем случае снизу вверх. Только так можно понять, что им написано, и услышать, какие чувства туда заложены.
— Он приходил к вам на спектакли?
— Конечно. Был практически на всех спектаклях, в большей или меньшей степени ему все нравилось. Особенно то, как мы пишем. Нам лестно было, когда после спектакля «Письма и песни мужчин среднего возраста… » он отметил текст, а особенно главу «Тем, кто все еще верит», которую мы называем «Текст про Россию», его Саша читает. И Михал Михалыч сказал: «Я бы такое тоже мог написать» (улыбается).
— А что ты скажешь про новомодных авторов и вообще про современных? Есть то, что тебе понравилось, сильно впечатлило?
— Я с удовольствием прочел «Авиатора» Евгения Водолазкина. Но вот «Лавр», мне кажется, сильно переоценен, слишком претенциозная литература. А «Брисбен» — это хорошо скроенная книга, но, по-моему, без полета. Я люблю Сергея Гандлевского, Дину Рубину, Людмилу Улицкую,  Анну Чижевскую. Роман Быкова «Июнь» очень хорошо написан! Недавно открыл для себя Фредрика Бакмана, он замечательный, хороша Барбара Мюррей. Я у нее прочел «Элегантность ежика». Филипп Рот чудесный еврейский писатель. Очень умные и тёплые книги у Виктории Токаревой «Остановись, мгновение» и «Ничем не интересуюсь, но все знаю», блестяще написанные, остроумные воспоминания с живыми мозгами писательницы. Кстати, воспоминания Александра Анатольевича Ширвиндта мне тоже нравится. Он, конечно, не пишет так художественно, в смысле слова, как Токарева, но по мысли его книги мне интересны, и они искренни, это самое главное. Не могу не сказать о замечательной девушке  Алесе Казанцевой, с которой у меня связана смешная история. Она автор книжки «Режиссер сказал: одевайся теплее, тут холодно», это прекрасные рассказы. Я лет десять знал второго режиссера Алесю. И на сьемках одной из реклам я спрашиваю: «Алеся, а ты читала Алесю Казанцеву? Тебе будет интересно», а она говорит: «Мне приятно». Я: «Что тебе приятно?», и оказывается, что это она и есть. Я надеюсь, что она не остановится на одной книге. И того же Гришковца я читаю с удовольствием, как только у него что-то выходит.

— Что делаешь, если ты открыл книгу, которую посоветовал человек, прочел несколько страниц, не забирает, тяжело идет, продолжаешь дальше?
-Раньше я не мог остановиться и дочитывал до конца, был больше зависим от чужого мнения. А сейчас, если мне не нравится, то страниц сорок все равно обычно читаю, и если не идет, то откладываю.  И это могла быть как новомодная литература, так и та, которую считают великой. Условно говоря, Пруст «В поисках потерянного времени» или «Улис» Джойса. Вот я Пруста осилил и когда закрыл, не понял, зачем я это сделал, а «Улис» на сороковой странице для меня закончилась и пока я не подступаю к этой литературе. И когда я у Моэма прочитал его отношение к «Улис», меня это как-то успокоило. «Мне скучно», — написал он. Какие-то два литературоведа объясняли ему, почему это великое произведение, на что он сказал: «Да, может быть, вы правы, но я не могу это читать. Мне скучно и неинтересно». Вот и мне скучно и неинтересно с ним. Зачем тратить свою жизнь на это?

 

Фото: «Квартет И», фото Антонина Кирнос