– Леонид Ефимович, Вы помните, с чего все начиналось? Как Вы пришли в режиссуру?

– Я пришел в режиссуру осознанно, в 24 года, после высшего образования и двух лет работы на заводе в качестве инженера. С большим трудом взял отпуск за свой счет, целую легенду придумал, зачем мне нужно 10 дней. У меня было ноль сотых шанса, что поступлю, потому что приехал из провинции, не знаю, был ли я даже комсомольцем к тому времени… Но получилось так, что я, не москвич, еврей, и вдруг поступил к лучшим педагогам того времени – Алексею Дмитриевичу Попову и Марии Осиповне Кнебель.

– А почему выбрали именно режиссерский факультет?

– Все началось стандартно – с драмкружка. В Политехническом институте, где я учился, каждый должен был куда-то ходить, в какой-то кружок. Сначала я пошел в танцевальный, потом пел в хоре, потом попал в драмкружок. Играл главные роли, был звездой механического факультета Белорусского политехнического института, на меня посматривали девочки, и это очень мне льстило. Я сыграл роль Ведерникова в пьесе Арбузова «Годы странствий», где был совершенно неотразим – в военной форме, седые виски… Особенно нравился своим родственникам.

На последнем курсе я уже не участвовал в спектаклях, работал над дипломом. Однажды прохожу мимо зала, думаю, зайду, посмотрю, как там ребята. Сел на последний ряд. Что-то происходило на сцене, но вдруг все остановилось, и я понял, что у них там какой-то тупик. Ребята меня заметили, кто-то попросил меня посмотреть со стороны и помочь. Я что-то им подсказал – получилось. Я был счастлив! Мне захотелось прийти еще раз. И во второй раз я что-то им сказал в какой-то момент, и у них тоже стало лучше получаться. И снова чувство счастья! А потом руководитель драмколлектива, народный артист Григорий Алексеевич Кочетков мне сказал: «Я слышал, ты там заходишь, помогаешь. Приходи почаще!» Вот, наверное, с этого все и началось. Заболел режиссурой.

– Но Вы поначалу мечтали стать актером?

– Все, конечно, начиналось с этого. Я много играл в институте и даже окончил актерскую студию при Белорусском академическом театре имени Янки Купалы. Как будто бы судьбе было угодно, чтобы именно в эти два года открылась вечерняя актерская студия, в которую меня сначала не приняли, а потом взяли вольнослушателем. Так я прожил два года. Утром – завод, вечером – студия. Между заводом и студией – час: двадцать минут спал, потом ел и бежал в театр.

А после окончания студии?

– После окончания студии никто меня в театр не позвал, но на выпускном экзамене произошло важное событие. После того, как закончился экзамен, но еще до того, как нам объявили отметки, мне сказали, что меня разыскивают с телевидения. Когда я подошел к человеку, который меня искал, он сказал мне: «Я буду снимать телевизионную версию на белорусском языке книги “В поисках радости” Виктора Розова и хотел бы пригласить вас на главную роль мальчишки». «Какой же я мальчишка?! – сказал я, задрав рукав рубахи и демонстрируя ему волосатую руку. – Мне двадцать четыре года!» «Не переживайте, – ответил он. – Это наша проблема». – «Но я же работаю на заводе!» – «До скольких?» Услышав ответ, сказал: «Хорошо. Мы подстроимся к вашему графику».

И Вы согласились?

– Конечно. Представляете, я единственный не получил приглашения в театр, но получил приглашение на телевидение – в те годы! Тогда же не было того телевидения, что сейчас! Все шло живьем, иначе монтировалось.

– И как у Вас получалось совмещать съемки с основной работой?

– Я снимался тайно от завода, потому что я ведь был инженером в инструментальном цехе! Какой актер? Никто бы не понял даже, что это означает!

– И за все время съемок никто об этом не узнал?

– Один человек только. Меня вызвали в Комитет комсомола как молодого специалиста и заявили: «Мы хотим вам общественную нагрузку дать…» Я тогда секретарю комитета комсомола всего завода и признался: «Я снимаюсь в кино…» У него были квадратные глаза! Он был шокирован, поскольку даже не знал, что я параллельно с заводом учился в театральной студии. Я даже новеллу написал об этом случае в своей книге…

А что было после выхода фильма на экраны?

– Это произошло в субботу, по телевизору показали премьеру «У пошуках радасцi» на белорусском «мове», то есть языке. Друзья накрыли стол, мы отметили… А на следующий день я узнал, что такое слава. На улице меня узнала девушка. Я подошел к киоску, а девушка в киоске прямо-таки закричала: «Это вы вчера в кино играли?!» От ужаса я рванул домой, хотел под кровать спрятаться. Я же был инженером и никогда в жизни до этого никто на меня не оглядывался! Но самое фантастическое меня ждало в понедельник на заводе. В понедельник все собрались, работу не начинают, какие-то молчаливые суровые лица. Потом начальник говорит: «Что ж ты от нас скрыл, что у тебя брат-близнец, да к тому же актер?» Много сил потратил на то, чтобы они поверили, что снимался я. Они не понимали: «Ты ж работал с нами с утра до ночи!» Я бил себя в грудь и кричал: «Это я, это я!», рассказывал, как проходили съемки… А когда поверили, первый вопрос: «Сколько ж денег тебе дали за это?!» Я назвал сумму – это было два оклада. Они опять не поверили. Для них артист – это человек, который должен был зарабатывать миллионы! Потом побежали за бутылкой, принесли, выпили – в общем, понедельник весь ушел на отмечание моего актерского дебюта.

Вы до этого предполагали, что Ваша жизнь неразрывно будет связана с театром?

– Мне предсказал это мой учитель Г.А. Кочетков. Он меня очень любил и время от времени спрашивал: «Неужели, Лёня, вы будете вне театра?» Как-то была премьера в Русском драматическом театре имени Горького, он тогда играл в «Оптимистической трагедии» и сделал мне пропуск на премьеру. Там был один эпизод, который меня расстроил. Когда мы с Григорием Алексеевичем после спектакля шли домой и он поинтересовался, какие у меня впечатления, я спросил: «Григорий Алексеевич, вам самому нравится этот эпизод?» Он говорит: «Я в нем ужасно себя чувствую! Ужасно!» Я говорю: «А зачем вы так кричите в нем?» Он: «Так все кричат, и я кричу. А потом самому стыдно». Тогда я ему говорю: «Попробуйте, когда все кричат, сделать паузу и сказать тихо. Все будут ждать от вас крика, а вы…» После следующего спектакля (меня на нем не было, но Г.А. попросил меня подойти к концу) идем мы с ним пешком домой. По дороге он говорит: «Лёня, я сделал так, как ты сказал. Сцена прошла замечательно у меня, даже аплодировали. Тебе надо работать в театре!». Так я и «вышел» на ГИТИС на режиссерский факультет…

– В тот период, когда Вы работали в Малом театре, вы делали фильмы-спектакли, пользовавшиеся тогда большой популярностью. Сейчас такой жанр, как фильм-спектакль, практически исчез. Как Вы думаете, с чем это связано?

– С деньгами. И с полной безыдейностью времени. Во-первых, это никому не выгодно. Во-вторых, нет просветительской программы. А представьте себе, что при советской власти такая программа была, которая ответственно и серьезно выполнялась. Во главе телевидения стоял «сталинский сатрап», так его называли, Сергей Лапин, который приглашал главного редактора литературно-драматического вещания и они составляли план по русской и зарубежной классике для воспитания и просвещения советского общества. Поэтому, когда мне предложили поставить фильм-спектакль по малоизвестному тогда роману Гончарова «Обрыв», я не удивился – сразу согласился. Сделал его в двух сериях с молодыми Натальей Вилькиной, Сергеем Шакуровым, Натальей Гундаревой (это был ее дебют, первая роль), Сашей Овчинниковым и другими актерами. А бабушку играла замечательная Софья Фадеева. После того, как по государственному каналу прошел «Обрыв», меня пригласил главный редактор литературно-драматического вещания. «Леонид Ефимович, ваш спектакль очень понравился “там”, – сказал он и показал пальцем наверх. – Мы предлагаем вам продолжить сотрудничество и поставить то, что вы сами хотите!» Я обалдел от такого предложения и сразу же назвал «Вишневый сад» Чехова. Играли звезды: Руфина Нифонтова, Иннокентий Смоктуновский, Юрий Каюров, Наталья Гундарева, Наталья Вилькина и много других прекрасных актеров… Разве можно себе представить это сегодня? Кто даст на это деньги? Кто даст на это время?

– Неужели это «конец прекрасной эпохи»?

– Возможно, я говорю общие слова, но такого крушения общества, которое я ощущаю, особенно когда включаю телевизор… Я воспринимаю это как общественный распад. На одном канале кого-то насилуют, а потом убивают, на другом – сначала убивают, потом насилуют… Какой «Обрыв», какой Гончаров? О чем вы? Правда, на «Культуре» иногда что-нибудь пробьется. И вроде делают сериалы, появляются иногда, очень редко, такие серьезные работы, как «Жизнь и судьба» по Гроссману. Хотя, к сожалению, главные темы романа остались вне экранизации. Но все-таки время от времени деньги находятся, так что надежда есть…

– Знаю, у Вас огромная библиотека и Вы много читаете. Есть ли у Вас настольная книга, которую любите перечитывать?

– «Анна Каренина» Льва Толстого.

– Леонид Ефимович, недавно вышел Ваш спектакль «Отцы и сыновья» по пьесе ирландского драматурга Брайана Фрила. Есть ли разница между драматургическим и прозаическим материалом для постановки? Почему Вы выбрали пьесу, а не инсценировку по роману И.С. Тургенева?

– Все началось с Тургенева, с мысли: «А не перечитать ли мне его?». Время от времени возникают внутренние режиссерские соображения, так, несколько лет назад я подумал: «А не перечитать ли мне “Анну Каренину”»? Перечитал – и ахнул. Всем своим друзьям на каждом углу кричал, что это лучший роман в мире! Но реализовать эту идею, связанную с «Анной Карениной», у меня не было никаких шансов. Вот так же и возникла идея «а не перечитать ли Тургенева?» Время от времени я Тургенева почитывал: то «Накануне» прочту, то «Асю», а тут взял роман «Отцы и дети» и понял, что все мои юношеские и школьные впечатления рухнули. Я был ошеломлен! Остро почувствовал несправедливость в оценке этого писателя в нашем сознании. Не знаю, как к Тургеневу относятся в других странах. Обычно в набор имен писателей первого эшелона он не входит. Есть Достоевский, Гоголь, Чехов – а Тургенева не называют.

Действительно…

– Перечитав роман, ахнул: «Боже! Пророк! Все написано, все предсказано, все предчувствовано! Судьба России… Какие там большевики, какие там события XX века и то, что происходит сейчас! Все Иван Сергеевич понял еще тогда!» Прочитал массу инсценировок и натолкнулся на Фрила. Сразу решил – буду ставить. «Отцы и сыновья» – это даже не инсценировка, Фрил позволил себе смелость написать пьесу, а не инсценировку. В ней нет многого, к чему уже привыкли. С моим опытом, читая пьесу, представляешь, как это может быть сделано. В этот раз временами я совсем не понимал, как это может быть решено. Что-то было добавлено, а чего-то, казалось бы, очевидного, не было. На премьере сразу упрек: «А где сцена смерти Базарова и прощания с Одинцовой?» А для меня было принципиально важно, что этого эпизода нет и найдено другое решение. И вообще взгляд европейского драматурга на эту русскую историю мне был очень интересен.

Любопытные трансформации у Вас происходят с героиней второго плана – Фенечкой. На мой взгляд, этот женский образ, воплощенный Натальей Палагушкиной, выходит в спектакле на передний план. Такова была отведенная ей роль у Фрила или это Ваше режиссерское видение?

– Роль Фенечки выписана у Фрила неярко, она проходит как будто бы пунктирно через всю пьесу. У Фенечки нет сцены, где бы она могла раскрыться в монологе, но ее образ чрезвычайно сложен. Когда я дочитал до места, где она плачет, – остановился. Я не был готов к этим слезам: как будто бы ничего не случилось, а такая трагедия. Я отторгал определение Фенечки как любовницы Николая Кирсанова – мне все время казалось, что здесь что-то более сложное. Вообще в процессе работы получалось так, что мне было как будто бы не до Фенечки. Все время вперед выходили другие проблемы, чего стоило только организовать взаимоотношения Базарова и Кирсанова! Но актриса Палагушкина, которую я очень люблю, которая сыграла у меня главную роль в спектакле «Не все коту масленица» по Островскому, сама так выстрадала эту роль, что в результате (изначально такой цели у меня не было) ее существование в спектакле стало очень значимым и выразительным. Наталья – одаренный человек, она все проживает, пропускает через себя, и я надеюсь, что у нее еще все впереди, хотя ее актерская судьба в Театре Маяковского уже сложилась.

Когда я изучала Вашу творческую биографию и многочисленные постановки, заметила, что Вы всегда выбирали непростых авторов – Алексея Константиновича Толстого, Сухово-Кобылина, Гауптмана, Шиллера, Шекспира, Мережковского, Моэма, Ибсена… А в одном материале прочитала, что Вы даже хотели поставить монументальный «Бердичев» Горенштейна, который в итоге в Театре Маяковского поставил Никита Кобелев. Это правда?

– И да и нет. Да – в мечтах. Я дружил с Фридрихом Горенштейном, наверное, нескромно так говорить. Он был для меня огромной личностью, я ощущал его талант, его гениальность. Как-то он дал мне прочитать пьесу «Бердичев». Я был совершенно сметен, она коснулась самых дорогих для меня тем и вопросов. Дело в том, что я еврей, две трети моей семьи было истреблено во время войны, но о постановке подобного материала в те годы в нашем театре нельзя было и мечтать. Мы с Горенштейном просто встречались и даже роли распределяли, смеясь и понимая, что никогда в жизни ни он, ни я не доживем до того, чтобы «Бердичев» ставился в театре. Я дожил…