— Какое из произведений русской классики вы бы взяли с собой на необитаемый остров?

— В этом гипотетическом случае моя личная трагедия состояла бы в следующем: я не мог бы ограничиться одним только произведением русской классической литературы, потому что во всех случаях жизни жив ею, как белками, жирами и углеводами. Чрезвычайно трудным оказался бы выбор, который пришлось бы делать, положим, между «Казаками» Толстого, «Старосветскими помещиками» Гоголя, «Селом Степанчиковым и его обитателями» Достоевского, «Душечкой» Чехова, «Солнечным ударом» Бунина.

— В прессе вас часто называют достойным (а иногда и единственным) продолжателем традиций русской классики. Художественная проза в сборниках «Плагиат» и «ЖЗЛ» — блестящее тому подтверждение. А насколько, на ваш взгляд, востребована такая литература сегодня? Не утратила ли вкус к качественному литературному тексту нынешняя читательская аудитория? И какое литературное произведение вы дополнительно включили бы сегодня в обязательную школьную программу?

— Полагаю, что сейчас классическая литература востребована в той же степени, как и сто, и двести лет тому назад. То есть существовать вне ее атмосферы не могут те же примерно 4% населения страны (это такая загадочная константа), а всем прочим подавай в лучшем случае «милорда глупого», а в худшем — ломак с Первого телевизионного канала. Читатель классики сейчас — рафинированный интеллигент, как и в 1907 году. А прибавить к сонму бессмертных, которых должен знать школьник, пожалуй, некого, их и так у нас очень много. Разве что хорошо было бы расставить окончательно правильные акценты, чтобы молодежь была в курсе: Пришвин — гений, Пастернак как прозаик — так себе, Горький — просто очень начитанный человек.

— Ваша последняя книга — «Дурни и сумасшедшие. Неусвоенные уроки родной истории» — написана в жанре эссе. В последнее время вы все чаще используете эту форму общения с читателем. Почему?

— Эссеистикой, то есть философией, исполненной человеческим языком, люди в зрелые годы занимаются потому, что литература в значительной мере все же — игра. В конце концов, обязательно прискучит «аппелировать» (у нас придумали неправедно писать это слово через два «л») к описаниям природы, портретам персонажей, диалогам, если можно просто написать: что нет, то нет, что да, то да.

— Русская тема, которой посвящены все ваши произведения, неразрывно связана с историей России. Вы часто обращаетесь к истории Отечества и в эссеистике, и в художественной прозе. Будут ли переиздаваться ваши повести и рассказы, построенные на историческом материале?

— Я и впредь буду работать в жанре эссеистики хотя бы потому, что он позволяет общаться с читателем напрямки. Я это делаю лет пятнадцать. Очередная книга эссе должна вот-вот выйти в издательстве «ЭНАС» под названием «Деревенские дневники»; уже кое-что из только что испеченного накопилось, и есть кое-какие соображения наперед. Но и прочие жанры я не забываю, например, мне нравится писать историческую прозу — потому что я историк образованием и люблю поразмыслить вспять. Опять же в издательстве «ЭНАС» (они меня совсем забаловали) готовится книга моих исторических сочинений под названием «Догадки».

— Россия, как известно, идет своим, только ей понятным путем. Вы пишете о ее прошлом, о настоящем. А что думаете о ее будущем?

— Книга «Догадки», в частности, о том, что будущее России непредсказуемо и темно. Русский человек настолько запутан, а векторы развития нации до того разноречивы, что через сто лет мы можем оказаться владыками мира, но можем и вернуться к нашему допетровскому естеству.

— Чем еще вы планируете порадовать своего читателя в ближайшее время?

— Вдохновленный бреднями философа и пророка Николая Федорова, я сочиняю повесть о воскрешении мертвецов.