Людмила Стефановна Петрушевская давно уже признанный классик.

Но в 70-е годы прошлого века ее пьесы и рассказы ходили в самиздате, хотя лучшие режиссеры мечтали поставить «Чинзано», «Уроки музыки», «Любовь». А.Т.Твардовский, которому она принесла свои рассказы, сказал: «Талантливо, но уж больно мрачно. Нельзя ли посветлей?» Цензура и начальство видела в пьесах и рассказах Петрушевской антисоветчину. Но Людмила Стефановна иначе писать не могла. Все это – про боль, про нашу невеселую жизнь. Партийные товарищи запрещали спектакли, но зрители аплодировали стоя. Людмила Петрушевская экспериментирует, изобретает собственные жанры («Лингвистические сказочки», «Дикие животные сказки» и другие циклы мини-рассказов), продолжает художественное исследование разговорного языка, пишет стихи. Осваивает живопись и графику (многие книги Петрушевской иллюстрированы ее рисунками), выступает с исполнением песенных композиций на собственные тексты, 11 лет назад родилось ее кабаре.

Интервью Людмилы Петрушевской журналу «Читаем вместе» (август-сентябрь 2020 года)

Какие книги больше других повлияли на вас?

— На меня, пока я только начинала писать, влияли тексты (в переводах) Томаса Манна и Марселя Пруста. Когда я впервые попала в Париж, я пошла пешком через весь город с картой в руке, дошла до улицы Марселя Пруста, села на скамейку и расплакалась.

Но первый настоящий рассказ я написала уже в своей манере – просто, коротко, без прямой речи, без сравнений и метафор. Как его рассказал бы человек на остановке автобуса.

Раньше ваши рукописи лежали «в хорошей компании в шкафу», как говорила вам редактор «Нового мира» И.П.Борисова. Что именно категорически не устраивало цензоров в ваших пьесах и рассказах, ведь другие хорошие писатели как-то пробивались?

— Антисоветчина. Они называли это «Неконтролируемый подтекст». А там все было про жизнь нашу тяжелую.

Вы говорили, что когда вас не печатали, то благодаря самиздату вы были даже больше известны, чем потом. Когда сняли запрет с пьесы «Любовь», ее поставили сразу в 8 московских театрах, да еще каких! Ваши пьесы о вечном, о боли. На какого читателя и зрителя вы рассчитываете?

— А как рыбак. Уж кто попадет в нашу сеть.

Чей отклик на ваше произведение был для вас самым радостным?

— Самый первый. Из ленинградского журнала «Аврора» – «Вы настоящий писатель». А я как раз домывала пол. И так и пала на колени и заплакала.

Вы никогда ни строчки не меняли в ваших пьесах?

— Нет, но сейчас редактировала новую книгу пьес «Брачная ночь или 37 мая» и кое-что по мелочам подправила.

Ваш театр-кабаре — это воплощенная мечта о сцене или ваша нынешняя потребность таким образом общаться с людьми?

— И то и другое. Что было путеводной звездой – в книге Проспера Мериме название «Театр Клары Газуль». Я представляла себе в юности, что у меня будет свой театрик. И я там буду петь. Я в детстве пела в хоре Локтева, иногда даже солировала. 10 лет в академических хорах.

Родились ли у вас замыслы новых пьес, рассказов, сказок сейчас, во время пандемии?

— У меня родился рассказ «Алло» в октябре 2019 года. Мне заказали его люди, собиравшую книгу «30 лет спустя». Я там предсказала все, что будет с Москвой через 30 лет. Но оказалось, что это произойдет в марте 2020. Люди получили рассказ и отказались его печатать, сказали «страшно». Сейчас этот рассказ перехватил один красивый и модный журнал, вот что странно.

Ваши сказки, мультфильмы — не только для детей? Как рождаются замыслы сказок?

— Как интересно, но на моих детских концертах взрослые иногда хохочут громче своих детей — и с удовольствием участвуют во всем.

Вы много общаетесь с внуками и правнуками? Рассказываете им другие сказки, чем вашим детям? В чем отличие нынешних детей от поколения их родителей?

— Они все фанатеют от компьютерных игр. Мои сказки им не особо интересны.

С кем из писателей вы дружите и нуждаетесь ли в обсуждении литературной жизни с собратьями по перу?

— Мои самые близкие друзья-драматурги уже – в основном — ушли. Прозаики чужого не читают. Вот мне дали две литературные премии – «Большую книгу» — «За вклад в литературу», и премию «Нос» за роман «Нас украли. История преступлений».

Причем немолодое женское жюри голосовало не за меня. Премию дали мужчины-критики. Они роман прочли.

 

Трудности перевода

Вы никогда не хотели жить за границей?

Да я пожила повсюду. Не-ет.

Ваши переводы с польского были вынужденной работой в то время, когда пьесы не ставили и ваши художественные произведения не печатали? Что в польской литературе вас привлекает?

— Я на польском прочла многое непольское. Даже Джойса пыталась читать в польском переводе, «Поминки по Финнегану», самый непонятный текст в мировой литературе. Если, конечно, не считать «Пусек бятых», сказала я с иронией. Прочтя по-польски Дино Буццатти, выучила письменный итальянский, чтобы читать его в оригинале. Его великий рассказ «Седьмой этаж» меня сподвиг – остальное было не на том уровне. Я стала писать мистику. Польская поэтесса Вислава Шимборска (мне дали сделать подстрочники 36-ти стихов для нашей поэтессы Тани-антисемитки). И я перевела эти польские стихи по полной, что называется. В рифму. Так они мне понравились. Потом, когда Шимборской дали Нобеля, мне звонили, «дай стихи». А у меня тогда не было денег на бумагу, печатала в одном экземпляре. И отнесла все антисемитке Таньке. Но польза все-таки была. 36 рублей за 36 полновесных стихов в рифму она мне дала. А потом она все время тревожно спрашивала людей, встретив меня в Доме литераторов или в Переделкино: «Кто ее сюда пустил?». Я была для нее как уборщица. Переводчики, низший состав! Но после Шимборской я сама начала писать стихи. Да и потом, начитавшись польской поэзии, я всю поэму «Карамзиндеревенский дневник» написала верлибром. Который часто встречала в польских журналах. И великолепный и смешной Людвиг Ежи Керн, поэт большого калибра, я взяла его в учителя. А вот когда мне дали две пьесы Славомира Мрожека, тут я стопанула. Запретила себе его переводить как хочется, т.е смешно, перевела как написал. Несмешно. Да он же знал русский. Когда мы с ним оказались за одним столом в Швеции на 200-летии Королевского театра, пан Славек, приняв на грудь, даже полез ко мне целоваться.   Т.е. у него не было оснований на меня разозлиться за вольный перевод его шедевров.

Вот других я переводила как хотела. Я же для заработка переводила то туркменский роман, то грузинскую военную пьесу,то повесть горно-алтайского автора. Который горестно заметил, что переводчица явно не скакала на горно-алтайском коне. Ну и польских прозаиков перетаскивала. Давали мне рассказы на рабочую тему, вот уж был кошмар. И один роман, оч трудный, дали, от него все отказались. Так первые 6 страниц я переводила больше месяца! Потому что если переводить как это написано, получилось бы по-русски скучно, плохо. Это же близкие языки – но музыка-то разная. Ритм другой. Поляки называли этого автора «Крестьянский Пруст». Я обложилась томами Даля. Только у него были эти слова – «лошадь каряя»…Почти год ушел на работу. Никто не заметил ее. И одну пьесу мне дали, «Дамы и гусары», прежний перевод ликвидировали по причине эмиграции переводчицы – а таким изменницам не было места в нашей литературе. Ну тут уж я погуляла. Автору сто лет в обед, полякам вшистко едно, а нашим актерам надо было дать поиграть. Никто меня не мог на этом пути задержать. Там уж я насочинялась. Пьеса шла в разных театрах. Думаю, зрители похохотали.

Кто я такая?

Всемирная премия фэнтези за сборник «Жила-была женщина, которая пыталась убить ребенка своей соседки» — дорогая для вас награда?

Ну вон стоит в шкафчике чей-то металлический бюст вместе с другими красавцами. Как выражалась Фаина Раневская, «похоронные принадлежности». Но, поскольку я единственный в РФ лауреат Всемирной премии фантастики, то это иногда впечатляет не знающих к т о я такая. Кстати, наши фантасты спохватились – кто ето? Ее нет в списках! Но потом включили, видимо, как автора сказок. Мои книги «Номер один, или в садах других возможностей», «Два царства», «Нагайна, или Измененное время» и другие до них не дошли.

Вы творите абсолютно в разных жанрах, ваша фантазия не знает границ. Что вам кажется наиболее важным из того, что вами сделано?

Спросите, что кажется неважным. И я не отвечу. Долго буду вспоминать и не вспомню.

Вас собирались судить за письмо в поддержку вильнюсских студентов, когда Горбачев ввел танки в Литву. Смелость для писателя — необходимое качество?

— Какая там смелость! Я была обозлена до крайности. Я верила Горби. И тут такая подлость! Ребята литовские стояли, прижавшись к танкам. Приказ из нашего матюгальника – и реки крови бы полились.

 

Корни и боль

Среди ваших предков было много людей известных, талантливых, бунтарей. Кто из них вам ближе всех? Не хотите ли вы написать о них книгу?

— Написала. «Маленькая девочка из Метрополя». Пока писала, заболела, чуть не померла. 14 килограмм потеряла за месяц.

Ваш любимый писатель Н.В.Гоголь, смех сквозь слезы — это и про ваши произведения тоже. Перечитываете ли вы сейчас Гоголя?

 

— Я сейчас читаю по-французски, возобновляю язык, уроки он-лайн. Легкое занятие. А всю классическую литературу мне сейчас не поднять. Это будет путешествие в подсознание, слишком большая роскошь. Надо заканчивать несколько важных вещей. Французский как тренировка памяти, которой у меня ноль целых хрен десятых.

 

—                Раньше вас часто критиковали за «чернуху», даже клевету на советскую действительность. Сегодня все можно печатать, но тиражи книг смехотворно маленькие. Ваши книги расходятся хорошо. Но в целом ситуация с книгами скорее тревожная. Или вы так не думаете?

 

— Первое: у меня никогда не было клеветы и чернухи. И где только вы эти советские слова раздобыли. И критика действительности – не мое дело. Мои рассказы – часто поэмы о человеческом гОре. Если их разложить как верлибром написанные. А так оно и есть. Только в виде верлибра будет один рассказ в книге. Слишком много места занимают паузы.

 

Людмила Стефановна, расскажите о вашей благотворительной деятельности, вы помогаете детскому дому в Псковской области. Когда в России не будет детских домов, как в других странах?

— Водка как главный источник доходов государства плодит больных детей. Горби пытался с этим бороться – народ восстал, партия вняла и сняла Горбачева. А уж Ельцин сам был хороший знаток предмета. А то,что сделал молодой человек Алексей Михайлюк – частный детский дом для сирот-инвалидов –это сделал он один в России. Он поехал с волонтерами в детский психо-неврологический интернат   в Бельском Устье, затерянный в псковских лесах. Увидели они босых, тощих, в грязном и рваном, лысых детей,   которые бегали по голой земле двора. Увидели мокрые матрасы, висящие в окнах, от которых шла страшная аммиачная вонь. Две девушки, зажав носы, ушли в автобус. Дети все привезенное – карандаши, альбомы, книжки – побросали, расхватали только угощение. Одна девочка все еще ползла на руках по земле, инвалид. Через неделю Алексей привез в Бельское устье для нее кресло на колесах. И попросил отдать ему этих детей. Когда у ребят закончилось пребывание в детском доме – и они должны были перебираться в старческие инвалидные дома на всю жизнь – Алексею разрешили, и он их   забрал. Он уже купил дома, в дома мебель, купил одежду и обувь, помещения для мастерских, чтобы учить детей ремеслам, нанял воспитателей, мастеров, врача и психолога. Отдал свою машину в «Росток» — так он назвал этот свой приют. Единственный частный приют в России для сирот-инвалидов. В декабре им будет 20 лет.

А денег у Михайлюка нет – раньше он торговал с Латвией, а теперь что… Ну вот мы и помогаем, собираем деньги. Один раз мои друзья в FaceBook”е спасли Алексея от суда: его хотели обвинить в неуплате денег сотрудникам. Такой закон для бизнесменов – не платишь – давай в КПЗ. А вот какой же бизнес у Михайлюка? Чем он зарабатывает? Он же воспитывает больных сирот! И мы собрали 2,5 миллиона рублей, по сотенке, понемногу. Ровно в то утро, когда он должен был сидеть на скамье подсудимых. Я прямо расплакалась, когда он мне признался, что именно в это утро его ждали блюстители закона. Чего хотели? Посадить? Лишить его квартиры? А у него у самого жена и двое ребят. А куда девать инвалидов? В психо-неврологический интернат на галаперидол?

 

Театральный роман

Кого из современных режиссеров вы уважаете и на сцене какого театра хотели бы увидеть постановку вашей пьесы?

Это не я решаю.

«Современник».. Один раз (в прошлом веке в середине 80-х) я в ответ на просьбу Галины Волчек дать любую пьесу и бери какого хочешь режиссера и каких хочешь актеров – я привела туда Виктюка   и дала ему 4 пьесы – с условием, что главные роли в них будут играть Ахеджакова и Леонтьев. «Квартира Коломбины». Ни единого лишнего билетика и почти 9 лет это дело игралось с полным залом.

Теперь что же: с Виктюком я 20 лет не здоровалась, Ахеджакова меня видеть не желает, на свои спектакли я не ходила никогда. Потому что Виктюк ввел в спектакль свою сценку, легкое порно… И я написала в худсовет протест. Ну и они сказали – «Это донос». Донос на них им же в руки. Ну, артисты.

МХАТ. На «Московском хоре» во МХАТе Ефремов взял на главную роль старуху с жестяным голосом, парторга театра Ангелину Степанову. Ученицу Станиславского. Актриса она очень средняя. Однако парторг театра. Я протестовала, но тут Ефремов решил, что так оно и будет. И на втором по счету спектакле Степанова потеряла сознание и упала. Ей, жертве офицера НКВД, играть эту роль — с плачем о погибших в лагерях – было нельзя. Роль подхватила Иечка Савина – и много лет блистала. И сыграла бы главную роль в моем четвертом на сцене МХАТа спектакле, репетировала год «Он в Аргентине» с Димой Брусникиным – но умерла за месяц до премьеры. Дима взял на главную роль актрису Табакерки, блистательную Розу Хайруллину. Как они сыграли – с невероятной Мариной Голуб – премьеру! Через 9 дней Марина погибла в автокастрофе. Но Дима не сдался. Ввел в «Аргентину» свою ученицу Юлю Чебакову. И пять лет спектакль шел как ураган. Зрители старались тише смеяться, чтобы не пропустить реплики. Сцену заваливали цветами и подарками. Но кому-то из руководства в театре этот успех был поперек горла. Его как бы не закрыли, но сцена понадобилась Богомолову под лекции (так мне объяснили администраторы). И «Аргентину» больше не ставили в репертуар. Тихо и мирно его прикончило руководство. Может, из-за нашего разговора с Табаковым?

Я ему позвонила насчет следующей пьесы, «Кошкин Дом-два». Он сразу стал звать меня на «ты». А я ему рассказала эпизод с Ефремовым. Мы говорили по телефону, и он спросил: «Ну как ты?» А я ответила: «Ничего, а ты как ?». И все, дальше Олег Николаевич звал меня по имени-отчеству, только. Табаков сказал – «Ну я же любя», а потом положил трубу. Он не любил, когда при нем упоминали имя Ефремова. И все, моя судьба была решена, судьба спектакля. Потом пришел новый главный режиссер, Женовач, но он ни на какие просьбы посмотреть спектакль не отвечал. И подписал акт на сожжение декораций… НО. С чем мы имеем дело: с потрясающим спектаклем. Который – в новой редакции, т.е без декораций, костюмов и реквзита – был сыгран на фестивале «Черное пальто». В Норильске. Зал аплодировал стоя 19 минут…