Книги жизни Марии Семёновой

Жюль Верн – весь.

Майн Рид. «Оцеола, вождь семинолов».

Марк Твен. «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна».

Джеймс Хэрриот – весь.

Алан Маршалл. «Я умею прыгать через лужи».

Hebe Weenolsen. The last EnglishmanThe last Englishman: The story of Hereward the Wake».

 

– Первую книгу помните?

– Читать научилась очень рано, по словам родителей, практически сама. Я даже некоторые первые книжки помню. Самая любимая называлась «Приключение белочки Рыжки», какая-то переводная, кажется, чешская. Как в лесу заболел дуб, который все звери любили, и вот белочку собирают в дальний путь, чтобы она привела дятла, который дуб вылечит. Самый памятный момент: когда ей надо большую прогалину пересечь, открытое место, а все знают, что там охотится лесной кот. Рыжке страшно до безобразия, но ей сказали: «Беги ночью, за тобой присмотрят». И вот она, помирая от ужаса, бежит, раздается «мяу», и сзади горят зеленые глазищи. Кот уже ее почти настиг. И вдруг пронеслась какая-то бесшумная тень, желтые глаза сверкнули, кот взвыл нечеловеческим голосом, и больше его там никто не видел. Филин заступился. Для меня характерно, что именно этот момент запомнился: у белочки благородная цель – спасти дуб, она идет на нешуточные опасности, это опасность вполне материально у нее за спиной сгущается, но в последнюю секунду ее спасают. Именно такие истории мне всю жизнь нравились. Чтобы героем двигала благородная цель, чтобы он не ради сундука золота лез куда-то, а чтобы это золото было предназначено, скажем, на оружие для повстанцев.

– Нужна серьезная мотивация?

– А как без этого?! Вот у Жюль Верна: помимо его научных провидений и могучей познавательной силы, все герои – борцы за свободу. Сейчас они прочно в детской литературе укоренились, в свое время были абсолютно взрослыми. Их даже запрещали в царской России – за революционный дух и свободомыслие. 

– Что Ваше самое-самое у Жюль Верна?

– Капитан Немо, конечно. Потом «Таинственный остров». В «Таинственном острове» же – инженер Сайрус Смит!!!

– Любимый герой?

– Слово Инженер, причем с большой буквы – это для меня был не пустой звук. Вспомните, по сюжету в крайней ситуации мгновенно находится техническое решение. Таков был мой родитель.

– Поэтому Вы тоже получили техническое образование?

– Да, это был вполне осознанный выбор. Хотя, сочиняла всегда, наверное, даже раньше, чем научилась читать. Какие-то довольно смутные сюжеты: что-то где-то происходило, кого-то надо было спасать…

– А поиграть во дворе?

– Мне не с кем было во дворе. Мальчишеской компании не случилось, а с девчонками у меня не срасталось. У них фантазия дальше игры в дочки-матери не шла, а мне эта игра была противна по определению.  

– Родители управлять чтением пытались?

– Естественно. Прятали от меня книги, которые, считали, не по возрасту. Однажды, еще до школы, летом, на Кавказе, отец мне рассказал миф о Прометее. Боже мой, это ж все, что только ребенку надо!!! Благородный страдалец за человечество, его освобождает могучий Геракл, который из рогатки убивает орла, спасает, разбивает цепи… Ух, какая история! Естественно, я с глазами по восемь с половиной копеек приехала домой, вцепилась в «Мифы» Куна. Мама стала отбирать: типа, тебе рано. С меня взяли жуткое слово: только миф о Прометее – и всё. По мне видно было, что, если не дать – помру. Кун, само собой, был прочитан от корки до корки. Не понимаю, что за бред книги делить по возрастам. Я считаю: писать надо такие книги, которые могут читать все – от пионеров до пенсионеров. Чтобы и ребенок нашел для себя интересное и полезное, и не были оскорблены его формирующееся нравственные, эстетические чувства и вкусы. И пенсионер с его жизненной мудростью прочел и обнаружил что-то такое, что ускользает от внимания маленького ребенка.  

– Что и принято называть классикой?

– Не знаю, как называют. Судя по всему, мне это в какой-то мере удается. Мои книги читают все. Знаете, когда папа пишет книги, которые по каким-то причинам он не может почитать собственному ребенку, я считаю это маразмом. И делайте со мной, что хотите. 

– Это Вы о ком?

– Ни о ком конкретно, в целом. О всяких там «детям до 16», о матюгах в текстах, о физиологических жидкостях, которые разливаются, ничего не добавляя к картине повествования. Я считаю, что про любой концлагерь, и про любые любовные достижения можно написать так, чтобы это мог читать пятилетний ребенок. Как говорили у нас, пока я инженерила, это уже искусство программиста. Если нет искусства программиста, начинаются смертоубийства пачками и трупы кучами для оживления действия.  

– Как относитесь к Агате Кристи?

– Плохо отношусь. Я читала всего одну ее книжку. Произвела она на меня впечатление глубокого маразма. Гибрид атомной физики, в которой она ничего не понимала, с арабскими чудесами и похищением кого-то. Помню, что интерес я к ней потеряла сразу и насовсем. 

– Пуаро, мисс Марпл?..

– Телевизор у меня круглые сутки бормочет, иногда и мисс Марпл появляется. Временами ничего, особенно если артисты симпатичные, временами от нежизненности происходящего у меня вообще остатки волос спрятаться порываются, дыбом они и так стоят. Давайте лучше про Жюль Верна. 

– Вы его перечитывать не пытались?

– Я очень хорошо запоминаю прочитанное. И нужды перечитать практически не возникает.

– А желания? Скажем, сравнить свое детское ощущение и нынешнее.

– Не приходило такой мысли. Может быть, и нужно, но человек не беспределен. Я вообще мало художественной литературы читаю. Когда начинается какая-нибудь работа, я обнаруживаю: столько специального надо прочесть, что на другое ни сил, ни времени… Максимум, когда начинаю каким-то новым для себя жанром заниматься, ознакомлюсь, что конкуренты написали. Например, когда начала писать про киллера Скунса, нашла на лотках несколько боевичков про благородного киллера. Читала, помирая от хохота над шедевральными высказываниями: «И тут из-за угла выехал трофейный (!!!) Студебеккер». Человек берется писать, даже не зная, кто Студебеккеры делал! Я придумала термин «литература троечников» – это то, что пишется, не слезая с дивана, когда человек берется писать про приключения или какие-то требующие знания вещи, абсолютно не ознакомившись, не пощупав их руками. В половине фэнтези герой чем занимается? Ездит верхом и плавает под парусом и т.п. Когда читаешь, понятно, что автор ни в том ни в этом ни бельмеса…

– Почему Стругацких в Вашем списке нет?

– Люблю ранних – «Страна багровых туч», «Шесть спичек»… «Малыш» уже не так. Философская фантастика у меня не пошла.

– «Понедельник начинается в субботу»?!

– Ну, конечно, куда же без «Понедельника»!..

– Вы с ними были знакомы?

– Борис Натанович Стругацкий был в приемной комиссии, когда меня принимали в Союз писателей. Потом случайно выяснилось, что он через квартал от меня жил.

– Общались?

– На уровне поздороваться. Я никогда к великим людям не пыталась примазываться.

– Великий тем не менее?

– Тем не менее. «Страна багровых туч» на меня особенно подействовала. О чем вся вторая половина книги? Герой ползет через пол-Венеры обратно к своему кораблю, прет на себе одного раненого и на веревке тащит другого. И плевать, что Венера не совсем та Венера, которую потом разведали, и что космические аппараты не такие, вообще на все плевать. Он ползет, ни шиша уже не видит, на четвереньках, но вот доползает и прет их на себе. И вот ради этого плевать на все остальное.

– А «Понедельник…» почему?

– Несмотря на мрачно-трагично-героичную ориентацию, очень люблю добрые, веселые книги. С визгом читала «Таню Гроттер» и «Мефодия Буслаева» Дмитрия Емца. Даже чуть-чуть к Мефодию руку приложила. Когда вышел второй «Мефодий», так случилось, что его автор был у меня дома. Сидели втроем: Дмитрий, я и мой хороший друг Павел Молитвин. В книге есть девочка-инвалид Ирка. В первой книге она ярко заявлена. В продолжении на второй план отступает, ее все меньше и меньше. Ей хуже становится, возникает подозрение, что Емец ее грохнуть собрался. Я в него вцепилась: «Что, гад, делаешь? Не могу, не велю, убью лопатой!» А мне инвалидская тематика очень близка. Отец в два года перенес полиомиелит, моя жизнь прошла с человеком, который не знал, что такое бегать, прыгать, до смерти боялся скользких улиц. Притом, он из девятого класса пошел на войну, служил в разведке, сидел в городе Тихвине с замурованной рацией.

– Как же его взяли?

– Он радиодело знал и немецкий язык.

– А здоровье?

– Кто на инвалида подумает? Он немножко меньше меня ростом был, хромал сильно. Ходит какой-то сморчок с палочкой…

– Мама же полюбила!

– У меня все ранние книжки, которые я не считала товарным продуктом, не пыталась печатать (ну, после моей смерти их найдут), так вот в них все герои хромые. Первая повесть вышла под названием «Хромой кузнец».

– Подсознание.

– Дедушка Фрейд был прав. 50 лет жизни прошло с тем, что на мою руку опирался отец. И это для меня было счастье, гордость. Я превращалась в лютую тигру, готова была сожрать кого угодно, если кто-то не так чихнет в сторону отца. Даже говорила маме, что если за мной будет ухаживать молодой человек с палочкой и молодой человек без палочки, то у того, у которого палочка, будет преимущество на три головы.

Мы отвлеклись от Емца…

– Да. Я по реакции поняла: он не знает, что с инвалидкой Ирочкой делать, куда девать. Я сказала: «Затравлю собаками, из этой квартиры не выйдешь, пока все вместе не придумаем, что с ней делать». Мы устроили мозговой штурм. В какой-то момент Дима сказал: «О, я понял, что с ней будет?» – «Что?» – спросили мы хором. – «Не скажу», – ответил Дима. Я чуть не померла, пока выходил третий «Мефодий».

– Ну и ….

– Ира катается по своей квартире на инвалидном кресте, слышит нештатный шорох, катится туда и видит, что там умирает какое-то существо. Это Валькирия, последовательно превращаясь в лебедь, волка, в прекрасную воительницу, этот дар передает ей.

– Спасли девочку! А у нас с Вами после Жюль Верна – Майн Рид.

– Оцеола, вождь семинолов….Все моей детство прошло под знаком игры в благородных индейцев. Несколько девчонок в классе стали индейским племенем. Но держалось на мне, конечно. Это продолжалось, пока они не осознали себя девчонками и не начали влюбляться.

– Как назывались?

– Апачи.

– С кем воевали?

– Мы не воевали. Мы просто были индейцами. Костюмы сшили, собирались, одевались. Костер, как у дедушки Ленина, с красными бумажками, трубка мира по кругу передавалась. Мой отец был наивеличайший вождь. Он приходил, нас благословлял и шел опять хоккей смотреть.

– Дальше у нас «Том Сойер».

– Тоже пласт неведомой и интересной жизни – старой Америки. Плюс к тому, показанный глазами мальчишки, моего сверстника, у которого те же переживания. Еще и здорово написано и переведено хорошо. Это же огромный сериал, из которого самые харизматичные – первые две книжки. А там дальше «Том Сойер – сыщик», «Том Сойер на воздушном шаре»… Чем дальше, тем слабее. Том кристаллизуется в такого не очень интересного умницу.

– Родители говорят, что нынешние дети не хотят все это читать.

– Ребеночек в таком возрасте хочет и может то, что ему мама с папой дадут в руки. Извините меня, воспитание маленького ребенка не сильно отличается от воспитания собаки. Когда слышу: «Моя собака пойдет туда, сюда не пойдет, это будет делать, а это не будет» – бред сивой кобылы. Собака на то и собака, чтобы делать то, что ей хозяин сказал.

– Ребенок-то не собака.

– Не надо мне песен. Ребеночек воспитывается ровно по таким же принципам.

– То есть дрессируется?

– Принципы, я вас уверяю, одни и те же.

– Он же человек, хоть и маленький, он – личность, не зверек.

– Знаете, собака тоже личность, еще какая. Дрессировщик собаки – не свирепый мужик с огромной палкой. Дрессура очень спокойно, мягко, на авторитете, на харизме хозяина держится. Точно так же в отношении родителей к детям. Умный родитель у ребенка должен создать потребность делать определенные вещи, чтобы ребенок чувствовал: «Я это сделаю, и мне будет хорошо». Если родитель дурак, и считает, что ребенок сам должен потянуться к изучению английского, то будет ему дуля с маслом. Если родитель считает, что ребенка школа научит, приохотит к чтению, родитель опять же дурак, и ребенок у него ни читать, ни писать нормально не научится. То, что ты, родитель, на своем мягком и любящем авторитете ему запустишь в голову, не надеясь на дядю-специалиста, который придет и за тебя все сделает, такой у тебя ребеночек и получится.

Вас тоже так дрессировали в детстве?

– Меня дрессировали гораздо жестче, уверяю.

–  При таком суперпапе…

– Папа-то папа, у мамы воспитательные поползновения определялись тем, что она вычитала в последнем журнале «Работница». Она считала, что родила какое-то мировое зло, которое надо ломать и топтать. Поскольку у меня психика железобетонная, я не ломалась и не затаптывалась. Маме был нужен воск в руках, а тут булыжник.

– Ну, видите, Вас-то дрессировать не получалось.

– Давайте не будем на этот счет спорить. Я почему так рано читать начала – вы бы видели, сколько у нас книг в доме. Все ломилось, с потолка только не свисали. У меня в три года были тетрадки, на которых было написано «диссертация», потому что мама тогда писала диссертацию, и на этом концентрировалась жизнь семьи. Эта атмосфера науки, научной добросовестности, книжной культуры сама собой дрессирует. А когда мать – по шмоткам, отец – по футболу или по водке, и никому до ребенка нету дела, нечего потом жаловаться, что ребенок не читает. Воспитывает, дрессирует, если хотите, вся атмосфера в доме.

– Родители когда-нибудь говорили – эту книгу ты должна прочитать обязательно?

– Нет. В школе выдавались громадные списки: что читать летом, мама пудами таскала тома из библиотеки Академии наук. И я, как умная Маша, это все летом читала.

– В кайф?

– Не все удовольствие доставляло. Некоторые сочинения были откровенно вредными. Это книги достаточно современных детских писателей. Даже если бы и помнила, не хочу их называть. Был слой книг, написанный под лозунгом «сам пропадай, товарища выручай», или борьбы с вещизмом, презрения к материальному. Когда я пыталась в реальной жизни себя вести по законам, которые предлагала та детская литература, обжигалась очень здорово. Уже став членом Союза писателей, я с авторами этих книг живьем столкнулась, видела, как люди, всю жизнь писавшие книги «сам погибай, товарища выручай», сжирали и затаптывали живьем своего коллегу. Знаете, за что – за загранкомандировку.

– Давайте про хорошее. Про Хэрриота и всякое зверье.

– Хэрриот появился совершенно случайно. Увидела книжку переводную с лошадками-овечками на обложке… Купила для мамы. Она любила деревенскую тематику. Буквально на другой день у нее сердце прихватило. Во время судорожных сборов в больницу она говорит: «Маша, какую-нибудь книжку дай». Я ей Хэрриота в сумку и положила. На следующий день прихожу туда, мама сидит совершенно… даже не знаю, как точнее ее состояние передать.

– Блаженная, умиротворенная?

– Да. И почти здоровая! «Маша, говорит, какую ты мне книгу дала! По рассказику в день читаю, чтобы подольше не кончалась». Потом эта самая книга прошла большой путь по больницам с родственниками, друзьями, с друзьями родственников – все поправлялись в два раза быстрее. Это могучее выздоровительное средство. Чудовищный заряд деятельного добра. Из этой книги вылезаешь «более лучшей личностью», чем в нее влезал.

– Сейчас в больницу берут Донцову.

– При мне живой не кидайте камни в Донцову. Хотя у нее не в каждом произведении находишь фразу, имеющую отношение к литературе, но я сама лично видела, как девушка, сидя перед серьезным, страшным кабинетом и, судя по всему, ожидая себе или кому-то близкому, приговора (виден был ее затравленный взгляд, когда она смотрела на эту лампочку «Заходите»), утыкается в Донцову и тут же хохочет. Ей уже за это надо памятник из золота поставить. Все огромное количество детективов Донцовой – курган, пьедестал, на котором стоит ее книга «Я очень хочу жить» про то, как она одолевала рак. Эта книга способна реально спасти жизнь человеку. И пускай ее берут в больницы и поправляются.

– Вас привлекает героическое и вдохновляющее…

– Кстати, я не упомянула еще одну дивную книгу – «Я умею прыгать через лужи» Алана Маршалла, автобиографическую повесть о детстве австралийского писателя, перенесшего полиомиелит. Мне интересно, когда герой преодолевает внешние и внутренние обстоятельства. Мой отец и на войне повоевал, и стал доктором наук, профессором и вообще великим человеком в своей области… Один весьма серьезный инвалид выразился: «Ну, хорошо, мог я раньше десять тысяч вещей каких-то делать, тысячу из них у меня отняли. Так о чем я должен думать – об отнятой у меня тысяче или о девяти тысячах, которые у меня остались?» Мне интересны – и в жизни, и в литературе – люди, которые живут, а не занимаются выживанием.

– «Робинзон Крузо» должен Вам нравиться.

– Робинзон для меня кончился и досками крест-накрест забит в тот момент, когда продал мальчика Ксури, еще до попадания на остров. Все. До свидания. Он для меня не герой.

– Русская классика?

– Когда уже всерьез начала писать, меня шпыняли за стиль. Действительно, там было, что оттачивать. Мой родитель сказал: «Почитай Тургенева – стихотворения в прозе». Начала читать и умерла в страшных мучениях где-то на середине. Меня отвратила личность пишущего. Это человек, который дико боялся смерти. У него все стихотворения про то, что да, я умру, какой ужас, я точно, совершенно умру, мне не отвертеться, мама дорогая. Он не видит жизни, он видит только могильную яму, которая сквозь всю жизнь к нему ползет. Да провались он со своими стилистическими изысками!

– А наше всё – Александр Сергеевич?

– Ой… Он другой. Но тоже не тот тип личности, которому я бы на шею бросилась.

– Почему?

– Пушкин на одной ножке прыгает большей частью, несмотря на мрачный трагизм его определенных стихов… Знаете, Лермонтов-то мне больше катит.

– Достоевский?

– Я недавно перекапывала Интернет в поисках шедевров юмора висельника. И набрела на статью, которая называлась «Федька каторжный шутит». В ней Достоевский, причем, без интернет-стеба, всерьез разбирается. Получается, что при желании его мощнейшие произведения можно трактовать как крутой прикол. В какой-то момент я даже на своем хилом опыте поняла, что смех – это единственный способ справиться со страхом. Если Федор Михайлович действительно прикалывался, я его очень понимаю. Иначе атмосфера его книг просто раздавит.

– В Вашем списке поэзии совсем нет.

– Мне очень мало стихов нравится, конкретные стихотворения, отдельные строчки отдельных поэтов.

– Почему?

– «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». У Гумилева: «На площади главной царица поставила ложе. На ложе царица врагов ожидала нагою… И варвары в город вошли молчаливой толпою». Маяковский нравился… Я была очень верующей комсомолкой, поэтому его революционность меня завораживала, а еще больше обращение со словом – те совершенно офигенные рифмы, которые он задвигает. Это мою мысль двинуло в определенных направлениях. Я стихи направо и налево сочиняю, очень нравится в совершенно дикие себя размеры загонять и выкручиваться. И хулиганю всячески, сочиняя свои вариации на известные песни.

– По идее, Вам мог быть симпатичен «узник замка Иф».

– Традиционная история – он встречает кого-то, тот передает ему некую мудрость. Я Дюма вообще очень не люблю, в том числе и «Графа Монте-Кристо».

– Предательство, подлость и отмщение…

– Не прикалывает меня, выражаясь современным языком, что он эту месть так вкусно и обстоятельно вынашивал. Он ее производит так поэтапно, красиво, роскошно уничтожает врагов. Я пищать и торчать от этого не собираюсь. Не в кайф. Всё фэнтези на чем построено? В первой главе «враги сожгли родную хату, сгубили всю его семью». Дальше герой весь роман собирается с духом и с телом. В последней главе, бегая по потолку и стенам, мочит злодея. Мой Волкодав в первой же главе пришел и грохнул. У меня герой себя, в общем-то, разрушает. 11 лет идет к этой мести и зверюгой приходит. Ему потом обратно в человека приходится превращаться. А этот граф Монте-Кристо все это сознательно проделывает.

– Во имя справедливости же.

– Есть месть, а есть возмездие. Может, у меня просто психология не такая. Если обида и подлость направлены на меня лично – пусть идут лесом и сами сдохнут от собственной злобы. Если пальцем бы тронули моего отца, сейчас бы у меня интервью в тюремной камере брали. Тут я зверею мгновенно.

– Насколько я помню, Вы не любите «Трех мушкетеров».

– Читать про то, как д’Артаньян гвардейцев кардинала на шпагу нанизывает… А у них, у каждого, простите, жена, любовница, дети, друзья, он чего-то хотел, добивался в этой жизни, на небо смотрел. Просто автору понадобилось показать лихость д’Артаньяна. Еще поняла бы, если бы д’Артаньян в монастырь ушел, осознав это дело. Не ушел.

– Арамис ушел.

– Арамис всю дорогу был чпокнутый на этом деле.

– «Властелин колец»?

– Я на Толкиена наткнулась совершенно случайно в старой книге на английском, еще когда его у нас не знали, не ведали. Купила «Хоббита» и «Братство кольца». Мне понадобилось определенное усилие, чтобы понять: оказывается, и так можно! Прочла я «Хоббита» и тут же влипла в «Братство кольца». А там же конец какой: он провалился в дыру, и все побежали. Знаете, я поняла, что я скончаюсь, если немедленно не узнаю продолжения!!! Единственное место в Питере, где я смогла найти продолжение, – публичная библиотека. Но там же книги домой не дают.

– Переводов еще не было?

– Нет-нет-нет. Про Толкиена понятия никто не имел. Я ходила в библиотеку после работы. «Властелин колец» – одна из двух художественных книг, которые я читала в публичке. Нас тогда еще гоняли на колхозные поля. Из-за погоды, характера работы я получила дикие солнечные ожоги, со спины лохмотьями в ладонь слезала шкура. Я с собой в сумке таскала линейку и время от времени ее хватала, запихивала себе за шиворот и яростно драла там спину, не обращая внимания на окружающих.

– А что же его в списке книг нет?

– Под конец я поняла, что там один чудовищный недостаток: есть плохие народы и хорошие народы. Увидел орка – бей морду, ты прав.

– Но орки же не народ.

– Здрасте! Ладно, не народ, сказочный биологический вид. Увидел эльфа – упади от восхищения. В переводе на наши реалии это как надпись на заборе «русский, бей кавказца». С другой стороны, берем «Звездные войны». При всей несопоставимости там никто не обращает внимания на количество лап, хвостов, крыльев, голов, главное – что внутри.

– Орки же были созданы машинами для убийства.

– Кто это помнит через три страницы? Орк всегда враг. Так же нельзя! Кто хоть раз попытался пробудить в орке душу? Кто попробовал эльфийскую или какую другую магию употребить на то, чтобы вытащить за этих существ то хорошее, что в них было когда-то, извлечь из-под изуродованного слоя?

– А сам масштаб книги, сюжет, идеи?

– Толкиен был первый. Он стоит на километровых пластах западноевропейской этнографии, чем и хорош. Мне духовно не близка атмосфера: когда-то был золотой век, потом все хуже-хуже-хуже, и последние светлые личности через серые гавани куда-то уплывают, и начинается материально-меркантильная эпоха. Не хочу я в таком мире жить. Хотя, понятно, что Толкиен повлиял и произвел на меня неизгладимое впечатление.

– В книги жизни не вписывается.

– Я назвала «книгами жизни» те, что на каком-то уровне вызывали желание написать что-то в этом духе, либо протест этому делу заявить. Вот Толкиен не вызвал ни того ни другого.

– У нас осталась загадочная, не переведенная на русский книга The Last Englishman.

– Это роман о реальном историческом персонаже Хереворде (Hereward the Wake), который через несколько лет после завоевания норманнами Англии поднял восстание на севере страны. С нее начался мой интерес к викингам – они приходят на помощь герою. Половина западноевропейского фэнтези – эхо этого 1066 года: пришли враги, все захватили, в Англию возвращается молодой рыцарь, приходит на родину, поднимает народ на восстание и вполне успешно борется с нормандскими захватчиками. В реальной истории даже Вильгельм Завоеватель с ним на персональное замирение пошел. А по книге он героически погибает. Героическая история! А вообще, я уверена, – если ты вырос нормальным человеком, значит, правильные книжки в детстве читал.