– Книга охватывает период с начала 1980-х – собственно афганской войны, потом перебрасывает нас в 1990-е и заканчивается 2008-м. Вы специально не стали писать о сегодняшних днях?

–Не следует подверстывать роман под хронологию государства. История моего «Коминтерна» (так называется союз афганцев в романе) начинается в горбачевскую эпоху кооперативов, в путч 1991 года, а заканчивается в кризис 2008 года. Кризис был нужен для романа чисто технически – чтобы у героев появилась куча денег. А протягивать сюжет после кризиса непосредственно в современность уже не имело смысла: все и так сказано. Три близкие, но разные эпохи в романе выстроены в логическую последовательность: ожлобление империи в позднем СССР, народное озверение в «лихие 90-е» и цинизм «тучных нулевых». Наши корни – в этих трех форматах.

– Не думаю, что то, как Вы описываете афганцев, им понравилось. Вы давали им читать свой новый роман?

– Нет, не давал. Но мой роман ведь не об афганцах, хотя у литературного «Коминтерна» есть прототип – екатеринбургский Союз ветеранов Афганистана. Многое из того, что описано в «Ненастье», в действительности происходило в Екатеринбурге. Тамошние афганцы создали мощную организацию, вели себя дерзко и порой даже беззаконно. Но роман – не документальное повествование. Подлинные события я описал в документальной книге «Ёбург», а роман довольно далеко отошел от «первоисточника». Однако нерв событий – тот же самый.

Да, афганцы у меня выглядят почти как бандиты. Но вспомните1990-е годы. Парни только что вернулись с войны. Максимум образования – ПТУ. В стране фактически нет закона, нет власти, нет милиции. Что в те времена можно было ожидать от молодых балбесов, агрессивных, организованных и ничем не занятых? Что они будут строить банки или разрабатывать нанотехнологии? Нет, они возьмут автоматы и будут пробивать место под солнцем самым примитивным способом – с помощью силы. И так в 1990-е поступали не только афганцы. В общем, это роман не про афганцев, не про «афганский синдром», а про поиск доверия, про объединение во имя общего спасения.

– В книге Вы мало пишите про другие группировки, которые в это же время существовали в городе, а соответственно и в романе. Это сделано специально?

– Разумеется. Криминальная обстановка в вымышленном городе Батуеве не очень важна. Дело в разборках внутри «афганского» сообщества. Для чего нужны были эпизоды войны в Афганистане? Там мой главный герой понимает, что для него основные противники – не пуштуны, не моджахеды, а свои же. Угрозой для него является малодушие товарища, тупость командира, собственный эгоизм. Если он не преодолеет эти угрозы, то погибнет под пулями душманов. Герой, который понял эту истину, ориентируется на нее уже в мирной жизни после дембеля – на гражданке в России образца «лихих 90-х». И оказывается социально успешным.

– В книге довольно много ненормативной лексики. Это сделано намеренно?

– Так люди говорят. Для меня мат в книге – не проблема. Есть – и ладно. Вопрос надо ставить иначе: не «можно или нельзя», а «оправдано художественно или нет». Если оправдано, то ничего страшного. Роман – не учебник морали.

– У Ваших героев говорящие фамилии: Лихолетов, Быченко, Неволин… Это сделано специально?

– Совпадение. Я не Александр Островский, чтобы вот так в лоб объявлять суть своих героев. Конечно, можно провести какие-то параллели с реальными людьми, искать прототипы, но это не продуктивно. Например, я – Иванов. Можно говорить: ага, своей фамилией он хочет сказать, что он – из толщи народа, весь такой ВПЗР – великий писатель земли русской!.. Но я и вправду от рождения Иванов без всякой идеологии. В общем, не следует «выдумывать» смыслы, которых нет. Это уводит от понимания.

– Ненастье, на Ваш взгляд, закончилось?

– Ненастье – не просто ситуация, в которую попадают мои герои. Ненастье – это экзистенциальная западня. Когда оставаться в тупике бессмысленно, а выйти из него нельзя, и преодолеть судьбу можно лишь тем, что ты изменяешь самого себя. Такое в жизни случается с каждым, все мы переходим из одного «ненастья» в другое. В романе есть, так сказать, и физические «ненастья», и духовные. Физические – например, глыбовый развал, в котором прячутся солдаты, что остались в тылу у моджахедов, а духовные – это преданная идея «афганского братства». Эти ситуации воспринимаются людьми как ловушки, потому что нет ни веры, ни идеологии в качестве ее эрзаца.

– То есть важнее всего вера. Не как религия, а как вера во что-то?

– Я понимаю веру именно как религию, а не как надежду на спасение. Потому что для верующего человека экзистенция невозможна. Экзистенция – это острое переживание неких невозможностей жизни, границ бытия. Например, ты страдаешь, что тебя не любит тот, кого любишь ты. Верующий человек может найти утешение в том, что это воля Божья, так надо для духовного совершенства, что потом Господь воздаст за муки. Человек советской идеологии найдет утешение в труде ради строительства лучшего мира. А человек без веры и идеологии просто взвоет от безысходности. Это и есть экзистенция. Экзистенциализм был осмыслен Европой после Второй мировой войны. Война лишила веры, а идеологии у Запада и не было. Примерно то же самое случается с моими героями. Опыт Афгана ошеломил их, а компенсации не получилось: СССР развалился, коммунизм решили не строить, и никто не объяснил, как поверить в Бога.