– Как составлялся сборник «С глазу на глаз»? По какому принципу Вы отбирали писателей для интервью (как я понимаю, сначала на телевидении, а потом и для книги)?

– Сборник составлялся по материалам телевизионного цикла «Экология литературы». В фильмы вошли лишь фрагменты бесед. То есть даже не беседы, а монологи писателей, Мне показалась любопытным представить эти разговоры полностью. Критерий выбора был довольно прост: писатели Москвы и Петербурга разных поколений и разных эстетических концепций. Разумеется, сказывались и обыкновенные в производстве факторы – кто-то не мог, кто-то из писателей уезжал и т.д. Плюс мои личные пристрастия (впрочем, минимальные).

– Писатели заявлены на страницах, как хорошо известные. Но нет имен Прилепина, Рубиной, Лимонова, Пелевина, Ерофеева, Сорокина и многих других. Почему? Они менее известны, чем Букша и Чижова? Пишут хуже, чем Акунин или Терехов?

– Цикл фильмов не задумывался как строго ограниченный 15 сериями. В названном вами ряду лишь Пелевин – абсолютно недоступная и принципиально некоммуникативная фигура (по его собственному выбору). Если иметь в виду живое общение, а не интервью по переписке.

– После чтения интервью с Борисом Акуниным у меня создалось впечатление, что Вы к нему благоволите. А что именно из написанного Акуниным и переведенного Чхартишвили кажется Вам наиболее значимым и почему?

– Я с большим уважением отношусь к писателю Акунину. Весь фандоринский цикл, (некоторые романы из него – «Алмазная колесница», например, – превосходны). Подобного в истории русской литературы просто не было. «Кладбищенские истории», «Нефритовые четки», «Аристономия» (хотя бы по замыслу и намерению, попытке соответствовать классической традиции). Из переводов – Мисима, конечно же.

– Кто еще из современных авторов Вам эстетически близок и почему?

– Довольно трудно сказать. Писатель всегда шире декларируемых взглядов. Если же иметь в виду даже не художественный мир, не способ художественного мышления, а интонацию, отношение к миру – то Лев Рубинштейн. Почему – кажется, видно из беседы, вошедшей в «Тет-а-тет».

– Несколько лет назад вышла Ваша первая книга «Силуэты пушкинской эпохи». Почему именно этот период литературы и культурной жизни Вас заинтересовал?

– Я долгое время работал в Государственном музее Пушкина. Кроме того, люблю пушкинское время вообще и Александра Сергеевича в первую очередь.

Можно ли сказать, что Вы таким образом поучаствовали в формировании пушкинского мифа? И существует ли этот миф для Вас?

– Мое участие в этом общенациональном деле – более чем скромно. Что касается «моего пушкинского мифа», то мне как филологу довольно трудно об этом говорить. Филология – аналитическая наука, логос, как известно, разрушает миф. Мифологии способствует любительство разного рода, народное пушкиноведение. Плюс более авторитетные высказывания из серии «мой Пушкин».

– Правильно ли я понимаю, что с тех пор Вы оставили филологию и литературоведение в стороне?

– В определенном смысле – да. Другой вопрос – какую филологию и какое литературоведение.

– Расскажите, чем закончилась история с мемориальной квартирой Андрея Белого, и в чем заключалось Ваше участие?

– История не закончилась, а, смею надеяться, продолжается. В доме 55 на углу Денежного переулка и Арбата на третьем этаже ныне действует музей-квартира Андрея Белого. В него легко можно прийти. Я возглавлял отдел «Мемориальная квартира Андрея Белого» Государственного музея Пушкина (музей Андрея Белого – филиал Пушкинского музея), создавал экспозицию. После создания экспозиции – ушел из музея. Сейчас его возглавляет Моника Львовна Спивак – замечательный филолог и один из лучших специалистов по творчеству Андрея Белого на сегодняшний день.

– «С глазу на глаз» что-то вроде продолжения, ведь была еще и книга «Тет-а-тет» – интервью с европейскими писателями. Творчество каких современных зарубежных авторов (кроме Мураками, который, по Вашим словам, органично вписался в нашу литературу) сегодня особо влияет на русских писателей, служит импульсом, порождает эпигонов?

– В нашу литературу – честно говоря, не знаю. Современные российские писатели не слишком интересуются (за небольшим исключением) современной зарубежной литературой. Когда я говорил о Мураками, я имел в виду читателя, а не писателя. У российского читателя сегодня есть выбор – кого читать. И нередко этот выбор делается не в пользу отечественных авторов.

– Роль литературного обозревателя, критика, писателя, литератора зачастую сегодня связана с культуртрегерством. Вы так или иначе занимаетесь культурным ликбезом: пишете рецензии, участвуете в круглых столах, преподаете, снимаете фильмы, делаете радиопередачи. Для Вас это необходимость, работа, стиль жизни?

– Работа, конечно. Жизнь и человеческое общение в частности гораздо богаче тех жанров, которые вы перечислили. Хотя, разумеется, просветительством можно заниматься в самых разных ситуациях.

– А в каком состоянии, по-вашему, находится современная критика?

– Ею мало кто интересуется, если не считать самих критиков и писателей. И потом – критика вообще довольно сомнительная штука. Не академическая дисциплина, не писательство. Даже не журналистика. Можно было бы сказать – гуманитарная эссеистика. Непонятная вещь. Критике учат в Литературном институте. Я оканчивал МГУ. Позже там же читал «Историю русской критики». И вынес твердое убеждение: критика – это недофилософия. Или философия (эстетика) в ее лучших образцах.

– В одном из интервью как-то сказали, что Вам «близка та критика, которая покоится на серьезном философско-эстетическом основании, и уже из этого основания вытекает прочтение конкретного художественного текста». Приведите, пожалуйста, примеры как русских, так и западных критиков.

– Приведу один пример, мой любимый – Георгий Андреевич Мейер. «Свет в ночи. Опыт медленного чтения «Преступления и наказания» Достоевского».

– Признаете ли Вы понятие кастовости в литературе? Или это все разговоры обиженных провинциальных литераторов и малоизвестных критиков?

– Нет, не признаю. Есть разные писатели. У них – разные взгляды, разный круг общения.

– Вообще как оцениваете литературную ситуацию в России? Не могли бы назвать имена тех, кто, по-вашему, задает литпроцессу направление (не только в положительном, но и в отрицательном ключе)?

– Я только что написал об этом в небольшой статье в 9 номере «Дружбы народов». Если коротко, то ограничусь тем, что скажу – наша литература в основе своей на редкость провинциальна. И зачастую гордится своей провинциальностью, возбуждается от нее, как Проханов от своих имперских метафор.

– Кстати, в этой статье Вы пишете: «Язык не прием. И не форма. И даже не просто способ мыслить. Это само мышление. Это способ обнаружения смыслов. И если смыслы утрачены – это сразу сказывается на языке. На описании». Неужели Европа не страдает такой же утратой смыслов? Здесь и список нобелевских лауреатов по литературе последних лет, разве что кроме Транстремера, Леклезио и Льосы, показателен…

– Конечно, и на Западе «кризис слова» ощутим. Но там не было «советского провала» длиной в 70 лет, перерыва традиции, потери профессионализма. Так что в каком-то смысле в постапокалептичности мы зашли гораздо дальше. Нобелевская премия не показатель (хотя Льоса – более чем значительный писатель, даже если иметь в виду не только Латинскую Америку, это все-таки не Леклезио или Дарио Фо). Но можно называть другие имена: Иэн Макьюэн, Мартин Эмис, Алессандро Барикко (не говоря уже об Умберто Эко), Паскаль Киньяр, Пол Остер, Филип Рот, Пер Улов Энквист и другие – все это писатели значительного дарования. Кого можно поставить с ними в один ряд из российских авторов? Посмотрите даже на события последнего года – «Благоволительницы» Джонатана Литтелла в русском переводе, с одной стороны, и шорт-лист «Большой книги» – с другой.

– А как относитесь к молодой литературе? Вернее, к разговорам о том, что сегодня необходима именно социальная (как у Прилепина, Сенчина, Гуцко) или национальная (как у Садулаева, Ганиевой) составляющая?

– Не вполне понимаю, что такое молодая литература. То есть еще не совсем литература? Не созревшая словесность? Это как Достоевский до 1849 года? Или лицейский Пушкин? Блок «Прекрасной дамы»? Тогда к ней и стоит относиться так, как относятся к этой замечательной поре жизни.

– Говоря о «молодой литературе», я имела в виду скорее призрачное понятие «нового реализма» и его странные попытки либо протоколировать реальность, либо зарываться в сугубо национальных проблемах. Как Вы относитесь к этим разговорам о возникновении нового реализма?

– Все это очень скучно. Можно ли быть более скучным и серым, чем Роман Сенчин, например? Здесь молодости ни на каплю – уныние, тоска и посредственность, копирование мелочной действительности без какой-либо попытки хоть как-то осмыслить ее. И тяжкие вздохи: я проснулся в поганом настроении и все вокруг такое же поганое. «Чтобы воздействовать на жизнь, театр должен быть интенсивнее действительности. Чтобы попасть – стрелок целится выше цели», – Франц Кафка.

– Еще знаю, что Вы увлекаетесь французской литературой. Кроме Даниэля Пеннака, которого, как я знаю, Вы цените, и Паскаля Киньяра кого еще из современных французских писателей, переведенных на русский, Вы бы посоветовали обязательно прочесть нашему читатлю?

– Антуана Володина, Жана Эшноза, Патрика Рамбо.

– Однажды Бернар Вербер на мой вопрос о том, что происходит с литпроцессом в его стране, разразился тирадой, будто во Франции существует только автобиографическая литература, и все премии, в том числе авторитетнейшая Гонкуровская, организованы пожилыми людьми, любящими книги с длинными фразами, которые в принципе никто не понимает. А для Вас Гонкуровская премия по-прежнему авторитетна? Или премиальный процесс во Франции тоже близок к кризису?

– Споры о знаменитых французских осенних премиях (Гонкур, Медичи, Ренодо, Фемина и др.) – традиционны, как праздник нового Божоле. Споры о вкусах, выгодах издателей и прочее. И, тем не менее, напомню, что «Благоволительницы» – тоже гонкуровский лауреат.

– Вы иногда еще и поете дуэтом. Чем Вас привлекает французский шансон?

– Слово «шансон» в современном российском контексте требует пояснения. Я люблю французскую эстраду, песни Брасенса, французскую народную песню.

– И последний вопрос. А что читает Николай Александров, когда хочет просто отдохнуть?

– Читать для отдыха – довольно странное занятие. Лучше уж рыбу ловить. А когда есть свободное время, читаю и перечитываю книги, которые стоит читать с любовью и вниманием. Письма Пушкина, «Дневник» Александра Шмемана, Гайто Газданова, Толстого, Мишеля Фуко. Много чего. Или о. Георгия Флоровского, его «Пути русского богословия». Вот где, кстати, история русской критики.