– Как ты себя позиционируешь, как критика или как писателя?

– Я себя позиционирую как литератора – человека, пытающегося работать в широком диапазоне литературных жанров от журналистской заметки до романа. Как писатель я еще мало что успела сделать. А как критику мне не хватает четкой концепции, своего оригинального аналитического метода. Определенно могу сказать одно: взявшись писать собственные художественные тексты, я ни в коем случае не хочу бросать профессиональное чтение чужих.

– А когда ты поняла, что Кавказ – твоя тема?

– Очень давно. Пожалуй, еще в девятом классе, когда под влиянием «Евгения Онегина» начала писать поэму об окружавшей дагестанской жизни. Меня хватило только на первые шестнадцать онегинских строф. Много лет неосуществленное желание «охудожествить» знакомую северокавказскую современность тихо зрело, не давая о себе знать. Потом я вяло и неорганизованно пробовала писать «о Кавказе» в течение полутора лет. Муж про мои черновики сказал, что они невозможно скучны. Благодаря его замечаниям я перечеркнула все написанное и меньше чем за месяц написала вещь заново, назвав ее «Салам тебе, Далгат!». Правда, кое-что из черновиков использовалось для вставного фрагмента («Книга Яраги»).

– Но Кавказ в твоей книге не поэтичен, как мы к этому привыкли, а скорее, суров, серьезен и своеобразен. Так и было задумано?

– Поэтичность Кавказа (буйный Терек, снеговые вершины) – это клише, через которые мне пришлось переступать. Наверное, поэтому повесть вызвала бурное возмущение среди моих читателей-земляков. Стереотип подачи Кавказа был сломан, в любование и восторг закралась сухая, не очень приятная действительность. Я показываю современную, неприукрашенную, деградирующую Махачкалу, а мои читатели (среди них – и родители, и близкие родственники) отворачиваются и кричат: «Нет, нет, у нас все хорошо!». При этом я вовсе не писала чернуху, многое смягчала. В книге нет крови, ужасающей физиологии, сцен насилия, наоборот – много юмора.

– Получается следующее: те, о ком в книге написано, тексты не приемлют, а в России повесть и очерки, наоборот, многих заинтересовали… С чем ты это связываешь?

– Я бы не сказала, что на Кавказе повесть не приемлют совсем. Осуждают, критикуют, но читают, ищут в Интернете, обсуждают на форумах и т.д. В Центральной России интерес тоже неоднороден: кто-то с большой симпатией открывает для себя «экзотический край», кто-то прямо заявляет, что литература «чурки о чурках» ему безразлична. Наверное, на фоне усугубления бытовой ксенофобии многим в России хочется узнать про то, «как у них там устроены мозги». Мозги у нас действительно устроены по-разному, но при этом нельзя забывать про мощный исторический бэкграунд и общие тяжелые испытания ХХ века.

– Однако с великим седым Кавказом случилось примерно то же самое, что и с матушкой-Россией в расписном платке, то есть на деле все не совсем так, как в книжках написано…

– Да, только матушку-Россию разоблачают еще со времен Радищева и Гоголя, а в Дагестане архаичное сознание еще не сломлено, литература/поэзия – сакральна, а тексты – каноничны. Думаю, многие из моих земляков-читателей даже не понимают, почему их возмущает мой текст, не осознают, что я ломаю какой-то вложенный в них код восприятия. Но другого мне не остается. Чтобы обновить систему, нужно ее сначала перезагрузить…

– А на чем зиждется мифологизированное кавказское сознание?

Это скорее остатки сознания. К примеру, культ дома – самая главная константа кавказской психологии – сейчас постепенно трансформируется, уступая место современной погоне за удобствами. В советское время горцев насильно переселяли на равнину, сейчас переселение приобрело катастрофический и массовый характер, исторические границы разрушились, отсюда – тлеющие этносоциальные конфликты. Сакрализация человеческого достоинства и его индивидуальности превратилась в грубое почитание физической силы. К примеру, раньше обсценная лексика в быту была немыслима, одно оскорбительное слово могло привести к убийству. Сейчас молодежь матерится не меньше, чем в других регионах России. И все же какие-то черты этого сознания остаются, их можно долго перечислять… Это и легкая доля пафоса, восторженности, и почти конфуцианское следование устаревшей морали, и почитание старших, и прочее.

– В своей книге ты писала, что несколько веков назад люди, живущие на Кавказе, были довольно поверхностными христианами, теперь они поверхностные мусульмане… И все-таки к чему сейчас тяготеет Кавказ?

– Кавказ в целом тяготеет к эклектике, к смешению жовиальности и жестокости, витальности и аскетизма, к крестам, четкам и бицепсам вперемешку. В Дагестане люди с каждым годом все более религиозны, но очень по-разному. Встречается все – от полуязыческой веры в чудесные арабские надписи на теле ребенка до глубокого понимания восточной философии, от поклонения шариатской букве до обыкновенного модничанья. Просто религия – это ключ, который все объясняет до самой мелочи – «ты живешь плохо, тебя обирают, ущемляют твои права, но стоит только самому соблюсти все предписания Пророка и заставить соблюдать окружающих, как мир улучшится до неузнаваемости». Светские законы себя окончательно дискредитировали, поэтому люди ищут опоры в законах Корана. В особенности люди малообразованные.

– По принципу повествования, тематики тебя можно было бы причислить к «новым реалистам». А ты как свои тексты определяешь?

– Наверное, если бы Гулла Хирачев был действительно Гуллой Хирачевым, а не мной, я бы сказала, что он, сам того не ведая, продолжает череду героев молодой прозы (не только новореалистических) – мечущихся, ищущих, балансирующих, чуждых и т д. Действительно, у критиков велик соблазн назвать мой текст физиологическим очерком, однако сама я воспринимаю его как нечто, не просто детально описывающее действительность, но и зашифровывающее ее определенным, не всегда даже ясным мне самой способом.

– Про псевдоним. Зачем тебе понадобилась эта литературная игра? Действительно ли никто не знал о том, кто скрывается под псевдонимом? И почему ты поступила, как Гиппиус  – взяла мужское имя?

Я писала статьи о литературе, в литкругах меня знали как критика. Написание повести «Салам тебе, Далгат!» никак не вписывалось в мой образ. Уже в процессе работы я поняла, что в данный момент я – не совсем я, а ровесник из Дагестана. Мир этой повести – абсолютно мужской. Это территория во многом табуированная для женщин. Потом, кстати, дагестанцы-читатели говорили про книгу, что девушке из хорошей семьи неприлично писать об улицах. Так вот, псевдоним дал мне внутреннюю свободу. Только под маской Хирачева я смогла отважиться написать собственную серьезную прозу, да еще и про сегодняшнюю Махачкалу. Были и внешние причины – хотелось услышать ничем не скованную оценку, обнулить собственный имидж. О псевдониме действительно никто не знал (кроме близких). После объявления шорт-листа, когда от Хирачева потребовали паспортные данные, мне пришлось открыться Ольге Славниковой, которая пообещала хранить мое инкогнито до самого оглашения победителей. О реакции членов жюри я уже не раз рассказывала – полное неверие и шок.

– Часто говоришь и пишешь о том, что Кавказ – мужской мир, в котором женщине отведена строгая роль… литературы это тоже касается?

– Нет, в Дагестане всегда было довольно много поэтесс, причем понятия «певица» и «поэтесса» не разделялись. Были и плакальщицы, импровизировавшие на могилах, и женщины, развлекавшие публику во время свадеб. Сочиняли они в основном любовную лирику, общество их почитало, и в области бытовой морали им порой дозволялось больше, чем остальным. Поэтов в Дагестане любили и любят, хотя наше новое поколение их практически не знает. К примеру, моя бабушка читает наизусть целые аварские поэмы, которые не переиздавались десятилетиями, а мне абсолютно неизвестны.

– Как ты относишься к разговорам о том, что критики в России нет, так как нет групп, объединений, ярко выраженных школ, а проще говоря, нет четкого деления на лагеря?

– Критика в России есть, нулевые вообще дали целую генерацию критиков, а в последние года два критический формат еще раз обновился, появились новые лица и новые приемы. А вот школ действительно нет. И о каких школах можно говорить, если радиус влияния текущего литпроцесса можно измерить двумя локтями?

– Почему сегодня критики чаще обособлены друг от друга?

– Обособлены (что печально) разные поколения критиков. Мы ведь практически не вступаем в профессиональную дискуссию, а если она и случается, то носит нападающе-оборонительный характер. Впрочем, я здесь обобщаю, конечно. Географическую обособленность ликвидирует глобальная Сеть, а позиционную сможет исправить только возвращение литературоцентризма. Пока мы все как бы возимся в песочнице, пока в общественном сознании современной литературе отводится маленький закуток, манифесты, школы и суровое ломание словесных копий абсолютно бессмысленно.

– Расскажи про ПоПуГан. Зачем понадобилось создавать критическую группу? Каковы ее задачи?

– В какой-то момент критики Елена Погорелая (журнал «Вопросы литературы»), Валерия Пустовая (журнал «Октябрь») и я поняли, что наши тексты страшно далеки от людей. Тогда мы взяли яркие кофточки, легкомысленные призы и вышли в народ с конкурсами, пантомимами, играми и пародиями, рассчитанными на узнавание тех или иных современных критических, поэтических, прозаических имен и текстов. Интерактивные вечера – это своеобразная попытка выяснить, существует ли он – читатель критики – и как его найти. Вывод из этих вечеров мы сделали один: знаковые книги современной литературы порой не очень известны даже в «тусовке», не то что – широкой публике. Но диагноз этот не смертелен. По крайней мере, мы делаем все, чтобы критика сейчас воспринималась живо и весело, а литература – охотно.

– Почему нынче реже и реже встречаются критики в чистом виде, то есть, как правило, критикой занимаются те же поэты и прозаики? С чем это связано?

– «Чистых» критиков в России было не так уж и много. Напротив, повсеместен феномен человека-оркестра, который пишет и стихи, и прозу, и мемуары, и рецензии, и манифесты, и публицистические статьи, да к тому же еще переводит. Многожанровость – абсолютно нормальное явление, а строгое разделение по цехам попахивает советскими союзписовскими «секциями». При этом быть критиком, в особенности – только лишь критиком – сложнее всего, это очень редкий дар и определенный склад психики. Таких людей не может быть много.

– Александр Иличевский как-то сказал, что критик, занимающийся прозой, все равно, что судья в самый разгар футбольного матча, бросившийся на поле гонять мяч. Что ты об этом думаешь?

– Очень яркая и смешная метафора! Хотя и спорная. Подобное предубеждение к пишущим прозу критикам – кстати, было одним из толчков, побудивших меня взять псевдоним. Можно было бы продолжать печатать прозу под псевдонимом, а критику – под реальным именем, как это делают Лев Гурский / Роман Арбитман, Сухбат Афлатуни / Евгений Абдулаев и другие, но мистификация, которая раскрылась, уже не имеет смысла. Впрочем, печатаюсь я как Алиса Ганиева, но пишу все равно как Гулла Хирачев.

– Несколько слов о литературном процессе. Что значимого происходит сегодня?

– Рубеж десятилетий всегда чреват перезагрузкой, обновлением. Мне кажется, сейчас происходит регенерация жанров (в прозе появляются поп-бренд-романы, повести-комиксы и т.д.), формаций (возникают, к примеру, критические статьи на полуалбанском языке). Интенсивно нащупывается (обычно антиутопическое) будущее и историческое прошлое (не только имперское и советское, но теперь уже постепенно – и 90-е годы). Нон-фикшн соседствует с ультрафикшн не только в одном литературном поле, но и зачастую в одном тексте (как у Аствацатурова или в последней книжке Шаргунова «Книга без фотографий»). Помимо старшего (Улицкая, Маканин, Славникова и др.) и нового (Сенчин, Прилепин, Ключарева, Снегирев и др.) писательских поколений нарастает предощущение сверхнового, которое будет заведомо радикально отличаться от предыдущих полным отсутствием перестроечной памяти, а отсюда – и новым сознанием.

– И последний вопрос: какие книги любит читать-перечитывать не критик, а Алиса Ганиева?

– Кэрролловских «Алису в Стране Чудес» и «Зазеркалье», «Одесские рассказы» Бабеля, первые домашние сцены из «Войны и мира», «Голубую тетрадь» Хармса, «Курсив мой» Берберовой, да всего не перечислишь. Недавно начала перечитывать английские романы (Голсуорси, Диккенс, Честертон, Теккерей) в оригинале, сейчас читаю «Мидлмарч» Джорджа Элиота, который интересен еще и тем, что на самом деле является женщиной, занимавшейся редакторской деятельностью и переводом серьезных текстов…