– Поздравляя лауреата Нобелевской премии по литературе этого года Кадзуо Исигуро, многие говорили ему, что факт ее получения надолго отрывает писателя от работы. Правда ли это?

– Да, конечно. Нобелевская премия весьма котируется в мире, но когда писатель получает ее, на него оказывается огромное давление. Ему постоянно приходится принимать участие в лекциях и презентациях, ездить на всевозможные ярмарки. Это постоянное давление заставляет писателя бороться за свое творческое время. А самая большая проблема Нобелевской премии в том, что многие считают, будто бы в тот момент, когда писатель ее получает, он умирает. Всем кажется, что, получив Нобеля, писатель превращается в застывшую статую, поэтому лауреату приходится бороться за то, чтобы доказать, что он живой, не мраморный, что он продолжает жить и творить.

– А нет ли какого-то клуба нобелевских лауреатов?

– Если такой клуб и существует, то меня в него не приняли… Я Нобелевскую премию получил в 2010 году, и, по-моему, ни одного другого нобелевского лауреата с тех пор и не встречал. А те лауреаты, которые получали премию до меня, они как-то все поумирали… А я все же жив!

– В своей нобелевской речи Вы сказали, что чтение, как и писательство, – это протест против неполноты жизни. То есть человек, жизнь которого полна, не может писать?

– В любом случае та наша реальная жизнь, которой мы живем, не столь полна и не столь бесконечна, как та жизнь, которую мы можем воображать, переживать в творчестве. Мне кажется, что для литературы крайне важен вот этот зазор: между реальностью и тем миром, который в творчестве и воображении. Литература наполняет собой эту пропасть между воображаемым и реальным бытием. И именно благодаря литературе наша жизнь становится богаче и разнообразнее.

– 1960–1970-е годы были для Латинской Америки очень тяжелым периодом – там властвовали диктаторы и гремели гражданские войны. И в то же самое время появилась плеяда гениальных латиноамериканских авторов, которые покорили весь мир своими текстами. Сейчас жизнь в Латинской Америке кажется намного более благополучной, а голос ее литературы слышен гораздо слабее. Есть ли между этими фактами какая-то связь?

– Я думаю, что можно установить некоторую корреляцию между социальными кризисами и хорошей литературой. Потому что страны, которые достигли высокого уровня жизни, гармонии социальных классов, богатства, не столь нуждаются в яркой литературе. В проблемные же моменты в жизни страны чаще возникают яркие литературные образы. Ведь тогда у людей есть ощущение, что весь их мир может провалиться в пропасть, что ад совсем близко от нас, и им хочется обратиться к той уверенности, которую дает нам хорошо сделанная литература. В верно выстроенной книге всегда есть та внутренняя логика, которой может порой не хватать в жизни. Это помогает в трудные моменты. Поэтому, я думаю, что внутренняя связь между социальным и литературным существует.

– Вас представляют везде как латиноамериканского писателя. Но как Вы сами себя ощущаете: латиноамериканским, перуанским или испаноязычным писателем?

– Конечно, для всей латиноамериканской литературы существуют общие социальные проблемы, но все-таки то главное, что нас объединяет, – это испанский язык. И именно наш общий язык и есть наша общая родина.

– Какие книжки нужно читать с детства, что стать Марио Варгас Льосой?

– В жизни нас больше всего обогащает открытие чтения. Когда я научился читать в пять лет в Боливии, где я тогда жил, у меня возникло ощущение, что моя жизнь началась заново. Я увидел весь мир более ярким, как будто бы промытым, богатым, разнообразным. Я погрузился в необыкновенную магию чтения вместе с детскими приключенческими книжками, начиная с Жюля Верна, Дюма (этот писатель сопровождал меня долгие годы), а затем, где-то лет в 14, я открыл для себя Виктора Гюго. Роман «Отверженные» перевернул мое представление о мире. Историю приключений Жана Вальжана я долгие годы боялся перечитывать, потому что мне казалось, что детская магия текста может пропасть. Но где-то лет пятнадцать назад был сделан новый перевод «Отверженных» на испанский язык, и меня попросили написать к нему предисловие. Тогда я перечитал эту книгу и понял, что если в детстве я воспринимал ее как приключенческий роман, то теперь, посмотрев на него другими глазами, увидел совершеннейшую литературную полноту этого текста, его глубочайшее духовное содержание. Если же задуматься о том, что помогло мне создать свою писательскую модель, то прежде всего нужно назвать Гюго (с ним связана моя молодость), далее идет Фолкнер, его чувство формы, понимание того, как из совершенно банальной истории можно построить невероятный и захватывающий мир. Далее – Сартр как писатель-философ, ну и, конечно, Лев Толстой. С моей точки зрения, «Война и мир» – это единственный роман в мире, который может быть сравним с «Дон Кихотом» Сервантеса по своему разнообразию и многоплановости.

– Приехав в Москву, нашли ли Вы в ней что-нибудь от Москвы Толстого?

– Впервые я побывал в Москве в 1960-е годы, сейчас же, хоть я и недолго пробыл здесь, должен сказать, что увидел совершенно преображенный и изменившийся город: с роскошными витринами, динамичный, яркий, стремительно ворвавшийся в мир моды, технологий и чувства современности. И вообще, о городах я сужу прежде всего по книжным магазинам. Глядя на магазин, в котором мы сейчас находимся, я вижу, что Москва – это прекрасный город, в котором живут очень умные и образованные люди.