Частная жизнь на фоне исторических событий

Интервью: Маргарита Кобеляцкая (журнал «Читаем вместе», август-сентябрь 2020)

 

Роман Сенчин — российский прозаик, литературный критик, вокалист групп «Гаражная мелодика» и «Свободные радикалы». Проза Романа Сенчина, который три года назад из столицы перебрался в Екатеринбург, – документальная, актуальная, поднимающая острые проблемы наших дней. Писатель – лауреат нескольких престижных премий, в том числе «Большая книга», «Ясная поляна» и премии правительства РФ. Книга Романа Сенчина «Петля» вышла в издательстве «Редакция Елены Шубиной». С нее и начался наш разговор.

— Роман, ваша книга «Петля» вышла в серии «Актуальный роман». Что писатель, по-вашему, должен сообщить читателю о нашем «здесь и сейчас» и о чем его предостеречь (если перед вами стоит такая задача)?

 

— Начну с того, что «Петля» это не роман, а сборник повестей и рассказов. При этом многие из них связаны между собой географией, типажами, временем… Писатель, по-моему, не обязан писать с определенным посылом, заниматься прямым морализаторством. Писатель описывает ситуации или рассказывает истории. Мне кажется, что большинство моих историй могут читателя предостеречь, уберечь от ошибок, может быть, поддержать. Но такой задачи: «туда не ходи, сюда ходи», я перед собой не ставлю.
— В книге несколько рассказов почти документальных, вы сознательно пошли на такое буквально газетное фиксирование современности или это литературный приём? Для каких целей он вам понадобился?

— Почти все мои тексты имеют документальную основу. Чаще всего это случаи из моей личной жизни, из жизни знакомых. Бывает, я пользуюсь новостями из интернета, газет. Случается, частная история происходит на фоне исторически значимых событий. Выдумывать сюжеты у меня не получается, поэтому пользуюсь теми, что дает сама действительность.

 

О прототипах и литературном методе

— Герои вашей последней книги (в одном из рассказов герой носит вашу имя и фамилию) довольно узнаваемы и списаны с ваших родных и знакомых. Не боялись кого-то из них обидеть или быть обвиненным в обнародовании обстоятельств и подробностей жизни, которыми те бы не хотели делиться со всеми? Аркадий Бабченко (который легко угадывается за главным героем повести «Петля») прочитал повесть? Какова его реакция?

 

— У каждого персонажа мировой литературы есть прототип. Даже фантасты отталкиваются от реальных людей. Да, иногда я списываю своих героев и антигероев с реальных людей, с себя самого. Одни достаточно известные люди, другие – нет. Кто-то обижается и сердится, когда узнает себя, кто-то относится спокойно. Прототип, это вообще очень сложно. Чехов жаловался, что частенько на него обижались дамы, которых он совершенно не имел в виду, когда писал тот или иной рассказ. После публикации его «Попрыгуньи» с ним разорвали отношения несколько человек, художник Левитан не разговаривал три года. Но разве сегодня, читая этот великолепный рассказ, мы видим там иронию по отношению к Левитану? Нет, нам симпатичны или антипатичны сами персонажи рассказа. Но каждый человек, считаю, должен держать в уме то, что может стать персонажем литературного произведения. Следить за собой. Не исключено, что это поможет людям быть получше.

А что касается Аркадия Бабченко как прототипа повести «Петля». Меня задела эта история с инсценировкой убийства, а вообще этот его путь от оппозиционера российской власти до существа, желающего, чтобы все, кто живет на территории России, сгорели, провалились в преисподнюю, — потряс. Я был с ним неплохо знаком примерно в 2002 – 2012 годах, он писал крепкие рассказы, высказывался хоть радикально, но разумно. И потом – такое. Я решил проследить этот путь, и написалась эта повесть. Мытарства прототипа не закончились, он уехал и из Украины, поносит теперь и ее из очередной страны обитания. Его реакция мне не интересна. Аркадий обещает приехать в Россию на НАТОвском танке. Если приедет, то наверняка встретимся…

 

Бить в набат
— Вы общались с Валентином Распутиным и написали повесть «Зона затопления», буквально ремейк «Прощания с Матерой». Не боялись, что вас будут сравнивать с классиком?

 

— Поправка такая: я сначала написал «Зону затопления» про землю, которую вот-вот должны были затопить воды Богучанской ГЭС, а потом поговорил с Валентином Распутиным. Но я не сообщал ему, что написал книгу, по теме схожую с его повестью «Прощание с Матерой». Спросил только, возможно ли писать о новых ГЭС, новых водохранилищах, не закрыта ли тема его произведением. Он ответил, что нужно писать, бить в набат. И я укрепился в мысли, что моя «Зона затопления» кому-нибудь окажется нужна. В Красноярске на книжной ярмарке за этой книгой люди стояли в очереди. То, что будут сравнивать, конечно, боялся. Московские критики называли «Зону затопления» ремейком, оммажем. Но мне важнее мнение читателей. Большинство откликов – это слова благодарности.
— Вы стали доверенным лицом депутата Сергея Шаргунова. Вам близки его взгляды? В статье про Шаргунова почти 10-летней давности вы охарактеризовали то время как душное и тесное. А как бы вы охарактеризовали теперешнее время?

 

— Я не доверенное лицо депутата Шаргунова, а его помощник на общественных началах. Иногда сообщаю ему о фактах несправедливости, он пытается эту несправедливость исправить. Вижу, что депутат Государственной Думы – народный избранник – нынче не всесилен, многим чиновникам на его депутатские вопросы плевать. Но Сергею удается помогать простым людям, а это дело в нынешних условиях самое правильное. Его взгляды мне близки, и сам человек он честный, не рвач, не небожитель. Сегодняшнее время, конечно, невозможно сравнивать с тем, что было десять лет назад. Крым и последующие события изменили обстановку в стране, но капитализм, построенный ельцинской командой, остался, и значит, нужно продолжать посильно бороться за изменение социальных условий. Нынешние условия мне кажутся неправильными.

 

— Много ли дала вам учеба в Литинституте, вообще, нужен ли писателю институт, где его учат писать?

— В Литературном институте не учат писать. Вернее, не говорят: вот здесь ставь подлежащее, а здесь сказуемое. Нет, здесь в первую очередь дают (или давали – не знаю, как нынче) настрой на то, что писательство – дело серьезное. Образовывают, рассказывают, кто что написал за тысячи лет существования письменности, заставляют читать.

Очень много мне дали занятия на семинаре моего мастера Александра Евсеевича Рекемчука. Он и сам дотошно разбирал рукописи семинаристов, и студентов учил этому. Это как раз и учит писать – внимательно читать своё и чужое. Из его семинара вышло много ныне более или менее известных литераторов. Например, Александр Сегень, Вера Кунгурцева, Маргарита Шарапова, Владимир Березин, Улья Нова, Алексей Цветков, Илья Кочергин, Ольга Брейнингер…

После Литинститута меня взяли в еженедельник «Литературная Россия». Я писал рецензии, обзорные статьи – этому я тоже, в общем-то, научился на семинарах Рекемчука: мы писали небольшие рецензии-разборы.

 

— Работая в СМИ, вы постоянно были внутри новостной повестки дня, но при этом даже не завели аккаунтов в соцсетях. Но в последнее время стали к ним лояльнее относиться? Почему?

 

— К соцсетям я был равнодушен года до 2016-го. Потом появился там-сям, о чем, в общем-то, жалею. Это занимает много энергии, времени, и отвлекает. Возможность быстро донести до других людей какую-то мысль, идею, остроту делает нас мельче. Нужно подумать, а думать мы явно разучиваемся.

 

«Вон из Москвы!»
— Вы покинули Москву, в которой сделали себе имя, и часто сейчас утверждаете, что писателю не обязательно жить в столице. Жизнь в Екатеринбурге даёт вам все, что вам нужно, как писателю и человеку? Часто ли сейчас бываете у родителей в деревне и в вашем родном Кызыле?

 

— Москве я за многое очень благодарен. Не будь Литературного института, моя жизнь сложилась бы иначе, и вряд ли лучше. В Екатеринбург я переехал в январе 2017-го, но не живу здесь постоянно – было много длительных поездок, а теперь вот уже почти три месяца в основном сидим с женой дома. Поэтому Екатеринбург я до сих пор не узнал по-настоящему. Но мне здесь пишется, а это главное. По Москве, конечно, немного скучаю, как и по другим местам, где жил. Но Москва очень большая, очень шумная, динамичная. За двадцать лет я так и не включился в ее темп. Поэтому, наверное, так много там и написал – большую часть времени проводил за письменным столом. Родители мои живут в деревне на самом юге Красноярского края. Бываю у них два-три раза в году. Почти каждое лето заезжаю и в Кызыл. Книгу «Дождь в Париже» дописывал как раз под Кызылом, на соленом озере Сватиково. Так что писал с натуры.

 

— Время карантина дало вам какой-то дополнительный стимул для творчества? Что-то написали за это время?

 

— Стимула, по-моему, карантин и вся эта история с коронавирусом пока не дали. Написал небольшой рассказ про актера, который томится, потому что театр закрыли. Рассказ можно прочитать на платформе «Букмейт». Дописываю повесть, которую начал еще до эпидемии. Но не могу сказать, что работается хорошо. Хотя образ моей жизни, в общем-то, не особо изменился – я и раньше большую часть времени проводил дома, — но тревожно, нехорошо на сердце. На «Букмейте» с другими авторами (Анна Старобинец, Ксения Букша, Анна Матвеева, Евгения Некрасова) публикуем сборник о жизни в самоизоляции — отношениях в семье, зависимости от интернета, одиночестве и страхах.

 

— Где полезнее, с точки зрения творчества, находиться писателю – в столице, в Питере, в крупном промышленном городе или в деревне?

 

— В Москве писателю нужно пожить какое-то время. Для этого и был придуман Литературный институт, потом Высшие литературные курсы. Почти все советские писатели, в том числе Виктор Астафьев, Василий Белов, Евгений Носов, Виктор Потанин, Николай Рубцов, которых с Москвой очень трудно связать.

Но жить в Москве постоянно я не советую, Москва выхолащивает, в ней очень многие талантливые люди сгинули, исчезли… Да, еще в 90-е нужно было жить рядом с издательствами, толстыми журналами, но теперь средства связи изменились – включил «Скайп» или «Зум», и вот ты в редакции, обсуждаешь правку рукописи… Сейчас многие известные писатели живут далеко от Москвы, и это им даже дает некоторое преимущество – у читателей есть спрос на литературу не о мегаполисах, а о провинции. И чем она дальше, тем лучше. Питер же… Питер – совсем другой город, чем Москва. В том числе и в литературном плане. В Питере своя, особая литература, довольно странная, несколько потусторонняя (последняя книга Романа Сенчина — «Петербургские повести» — ред.). Впрочем, как и в Екатеринбурге. И я тоже, говорят, стал писать не так, как писал в Москве.