Александр Ширвиндт: Я тут вспомнил одну историю. Тысячу лет назад в Ленинграде был очередной шабаш, за кулисами я стоял с Аркадием Райкиным. А концерт вел знаменитый в нашей среде Фурман, и вот он объявляет Райкина, очень долго, минут двадцать рассказывая о том, какой Райкин гениальный. А тот мне говорит: «Шурочка, когда меня объявляет Фурман, у меня такое ощущение, что за кулисами не я, а мой гроб». Поэтому мне, конечно, приятны комплименты, но больше нравится то, что слышу их я от человека, по-настоящему любящего уходящую натуру. Что немаловажно сегодня, ведь нынче все, включая молодежь, говорят: книга – мертвый груз, она не нужна, и читать лучше только на компьютере.

– Как появилась на свет эта книга?

Александр Ширвиндт: Помните слова пушкинского Пимена: «И, пыль веков от хартий отряхнув, правдивые сказанья перепишет»? Они стали для меня откровением. Это раньше мне представлялось, будто сидит старый-старый архивариус, очевидно, еврей, вынимает страшные пыльные фолианты, отряхивает их, работает с ними и ставит чистенькие на место. Но недавно меня осенило, что перепишет – значит, напишет другую версию. И стало страшно. Поэтому-то я, сочиняя свою книгу и начиная вспоминать своих друзей, многих уже ушедших и многих еще, слава богу, живущих, решил именно отряхнуть пыль от хартий, а неисправленные хартии поставить на место.

Аркадий Арканов: Как читатель, я бы хотел добавить. Тираж этой книги разойдется, однако мало кем она будет дочитана до конца, так как совершенно лишена привычной сегодня желтизны. Но в то же время в ней полно по-настоящему интересных историй. Ширвиндт – хороший рассказчик. И книга эта вполне может многому научить современного молодого человека. Хотя лично мне трудно Шуру назвать писателем или актером. Для меня он огромная, многогранная личность. Я бы даже предложил ввести такое понятие: «заслуженный Ширвиндт России» или премию, измеряющуюся в Ширвиндтах. Этот актер получил девять Ширвиндтов, а тот – три…

– Александр Анатольевич, Ваша книга полна забавных случаев. А как Вы сами относитесь к розыгрышам?

Александр Ширвиндт: Хорошо, но сам разыгрывать совершенно не умею, чего не скажешь об академике розыгрышей Михаиле Державине. Он не мог выйти на сцену, чтобы кому-нибудь не нагадить.

Михаил Державин: Неправда. Однако честно скажу, что разыгрывать Андрюшу Миронова было приятнее всего. Так, в финале спектакля «Трехгрошовая опера» по сценарию я должен был выйти и сказать, что все: король, королева, простили Макхита, и спеть небольшую арию. Андрюша в это время стоял с петлей на шее, выжидал. Но мне надоело, я взял лошадку из детского спектакля, сел на нее за кулисами, зрители меня не видели, только Миронов. И когда ведущий церемонии торжественно произнес: «Сюда примчался вестник короля!», я еле слышно начал цокать. Потом спрыгнул и вышел, Миронов ничего не смог произнести – давился от смеха. А после признался, что смеялся только потому, что представил, как я готовился целый день, разучивая цоканье.

– Андрей Кончаловкий изначально учился музыке, но не смог стать профессионалом, поэтому ушел в ГИТИС. Вы тоже музыкант. Пишете ли об этом в книге?

Александр Ширвиндт: Как музыкант я хуже, чем Андрей Кончаловский, у меня и образование другое. Правда, и скрипка не фортепиано, она труднее. К тому же я не знаю, насколько Андрону пригодилось знание клавиатуры, но я на сцене в четырех спектаклях играл на скрипке. И даже выступал на эстраде. Так, на одном из ленинградских капустников мы играли с Андрюшей Мироновым. У него про фортепиано был пунктик. Он прекрасно знал английский язык, прекрасно двигался, но музицировать не умел. И однажды он выучил несколько аккордов и решил изобразить игру. На сцену я вышел со скрипочкой, он чинно подошел к роялю. Конферансье объявил, что капустник отменяется и будет филармонический концерт. Публика испугалась. Я пропиликал три аккорда, Андрюша сбацал четыре – тут наши умения кончились, и все успокоились.

– А какую роль сыграла личная переписка, включенная в сборник?

Наталья Ширвиндт: Ключевую. Вообще крестными этого сочинения стали наши друзья и соседи Светлана Безродная и ее муж известный журналист Ростислав Черный. Они часто спрашивали Александра Анатольевича, почему он больше ничего не пишет и за всю жизнь сочинил всего две книги. Он отмахивался, но потом я нашла на антресолях наши старые письма, показала их Александру Анатольевичу. Спросила, что с ними делать? Выбрасывать жалко, отдавать в Бахрушинский музей, куда я отдаю весь архив, – тоже. Александр Анатольевич прочел одно письмо, сказал, что никому это не нужно. И все замерло еще года на два. А потом я показала эти письма Безродной и Черному. Они-то и убедили Шуру, что надо публиковать. И тут уже я проявила инициативу. Ведь издавать одни письма было странно, поэтому я предложила Александру Анатольевичу написать что-то еще, и понемножку книга начала обрастать мясом.