– Скажите несколько слов о каждой из этих книг.

– Хронологически «Узел» появился первым, в 2006-м году. Сегодня мы представляем второе издание, исправленное и дополненное. В то время всех интересовал исключительно Серебряный век, а здесь показана история, которая называется «Поэты, дружбы и разрывы. История литературного быта 20–30-х годов». Это история превращения писательских кружков и салонов в монструозное объединение Союза писателей. Эти материалы были никому тогда неинтересны. Дальше начался второй этап – 2009–2010 годы, когда эти вещи вдруг стали востребованы. Все стали думать, что, убегая от советского, мы остаемся его заложником. Потом случился третий виток, когда советское вдруг возвели в некий культ. В книге показана та плата за советскую империю, которую после 1917 года каждый из писателей и поэтов заплатил. Теперь книга сделана несколько иначе, здесь появилась глава о Петре Павленко, о Николае Дементьеве, о Михаиле Светлове. В целом это, конечно, история четырех людей, связанных дружбой: Пастернак, Тихонов, Петровский и Луговской проходят путь искушений, превращений, и каждый из них выбирает, как уцелеть. В этой книге для меня очень ценно послесловие Наума Коржавина.

Вторая вещь – это повесть «Пилигрим» – история поиска веры на фоне 1990–1993-х годов, который произошел со мной. Для меня самым интересным во всех моих книгах является время. Не люди, а именно время, как оно меняет наши души.

– Вы говорите, что в романе «Узел» показываете превращение писательских кружков в Союзы писателей, но, может быть, речь шла все же о разрушении бывших институтов и воссоздании новых?

– Я говорила не о превращении институтов, а о превращении людей. Меня интересовало, что происходило у них в душе. Из архивов, особенно семейных, полезло то, что оставалось под спудом. Когда я услышала оттуда их крик о том, что они хотят сохранить душу, когда я почувствовала, какой там разрыв, тогда эти люди стали для меня, в каком-то смысле, героями шекспировских трагедий. Это герои с чудовищной судьбой.

– Расскажите подробнее о книге «Пилигрим». Почему такое название?

– Пилигрим – это человек, который ищет. Мое главное жизненное кредо обнаружилось после сорокалетия – это поиск смысла, истины, веры, любви. Я постаралась показать свою попытку определить внутренний символ веры на фоне драматических событий. Это очень глубокая история поиска веры. В ней много всяких смыслов.

– Книга автобиографична?

– У меня, к сожалению, все автобиографично. Тем и болезненна каждая книга, но другого пути нет.

– То есть в нехудожественные книги Вы тоже вносите автобиографическую нотку или стараетесь отстраняться максимально?

– Я стараюсь уходить от этого, иначе мне не будет доверия, но есть моменты, когда я включаюсь. Например, когда описываю ту Елабугу, которая была при Цветаевой, и ту, в которой была я. Для меня важно показать, что сначала это была дыра, а потом появился целый нефтяной город. Сегодня представить, что Цветаева могла покончить с собой там, сложно. Такие существенные моменты я стараюсь пояснять от своего лица, но делаю это аккуратно.

– Есть ли что-нибудь о Юрии Олеше в Ваших произведениях?

– Я очень мало о нем знаю. Олешей занимались достойные люди. У меня он появляется как один из героев времени, но минимально, потому что, с одной стороны, он сам замечательно написал о себе в «Книге прощания», с другой – о нем прекрасно рассказано в работе Аркадия Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента», которая тоже подтолкнула меня к размышлениям о судьбах тех блистательных писателей, через которых вдруг стало проступать советское. Я не могла понять, почему. Разве писатель Николай Тихонов не мог вести себя иначе? Не мог, потому что боялся. Я шла по этой линии, попутно затрагивая малые случаи, связанные с другими циклами. К Олеше не подступилась так глубоко, хотя многими другими занималась.

– Вы произнесли в отношении Николая Тихонова слово «боялся». Почему, ведь это была не продажа идеалов? Какие были, на Ваш взгляд, основополагающие мотивы, которые меняли людей до такой чудовищной неузнаваемости?

– Это, в первую очередь, не продажа. Потом уже получается, что продажа, но это медленный процесс. Не могло быть так, что сегодня ты – там, а завтра – здесь. Я как раз описываю, как в 1928 году Николай Эрдман пишет пьесу «Самоубийца», в которой смешной персонаж показывает, что никакого свободного выхода, кроме самоубийства, не осталось. Потом прозвучал выстрел Маяковского. Все разворачивалось медленно и страшно. Если договаривать про Николая Тихонова, когда открылось ленинградское дело писателей, на нем было написано, что это дело организовано Тихоновым. Были расстреляны десятки человек, а Тихонов оказался не тронут. Ощущение, что он там отличился. И дальше есть поразительное свидетельство Каверина про то, как на пушкинских торжествах Тихонов читает речь о Пушкине, обращаясь к Сталину с таким страстным призывом, что все понимают, что это он говорит не о Пушкине, он Сталину поет хвалы. Люди, которые угадывают сигналы власти, всегда выскакивают, хотя и страстно преданных полегло много. Поэтому я взяла героев, ни один из которых не был ни посажен, ни расстрелян. Путь, который они прошли, очень страшен.