– Сколько на самом деле лет мыши Гликерии?

– Некоторые люди думают, что мышь Гликерия – старая дева лет этак сорока–пятидесяти. Но на самом деле Гликерия совсем молода. Дело в том, что, когда она появилась, у меня было двое сыновей и мне ужасно хотелось девочку – взять реванш за свое детство, юность, прожить еще раз жизнь с бантиками и оборочками. И тогда я придумала Гликерию, подростка лет семнадцати, которая живет самостоятельно и постоянно пытается научиться существовать во взрослом мире. Старшие всякий раз говорят ей, как надо жить и что делать. Однако она всегда находит свой особый путь, не конфликтуя, но, тем не менее, делая все по-своему.

– Как появилось имя? Почему героиня именно мышь? И был ли у нее человеческий прототип?

– Нет, изначально прототипа не было. Однажды летом на даче я придумала эту героиню и начала сочинять, что бы с ней могло случиться. Первая сказка про хвост на самом деле была написана про подростковые проблемы, касающиеся появления прыщей, веснушек, излишней полноты или худобы. А потом сказки стали сочиняться одна за другой. И постепенно характер Гликерии стал смягчаться – к концу книжки Гликерия сделалась более романтичной и мягкой.

– Расскажите, пожалуйста, поподробнее о «Сказках про Марту».

– «Сказки про Марту» – проект, который мы делаем вместе с психологами-специалистами по приемным детям. У меня тоже есть приемный ребенок, старшая дочка, и, благодаря этому, много знакомых с усыновленными детьми. Поэтому, когда я писала «Сказки про Марту», их текст обкатывался на будущих читателях. В результате было сделано много правок, ведь я говорила с людьми, которым потом, возможно, эти сказки пригодятся. Сейчас Алексей Рудов, руководитель этого проекта, работу над ними хочет продолжать.

– Читала о Вашей книжке «Цирк в шкатулке» материал Натальи Васильковой, в котором затронута тема текстов, написанных женщиной, мамой. Вы вообще для себя литературу делите на мужскую и женскую?

– Это очень красивая позиция – сказать, что есть только хорошая и плохая проза, а женской или мужской якобы не существует. Однако я не представляю себе текста детской книги, по которому нельзя было бы определить, кто его автор: мужчина или женщина. За многие века так сложилось, что писателями были в основном мужчины, поэтому норма, нулевой меридиан стоит на мужской прозе, а все, что женское (и это касается не только литературы, но и женской логики, мышления и т.д.), считается отклонением от этой нормы. Но обычно в семье у ребенка есть мама и папа, и ему не очень нравится, если они меняются ролями. Женская проза – это не отклонение, а один из двух способов отразить мир в слове. Поэтому я считаю, что нет ничего страшного в том, что читатель открывает мой текст и понимает – это написала женщина. Например, есть такой эстонский писатель Андрус Кивиряхк, автор замечательных сказок, так по его текстам очень хорошо видно, что писались они мужчиной. Поэтому пусть с детьми говорят и папы, и мамы, ведь у них разные способы отвечать на вопросы и разрешать наболевшие проблемы.

Иногда, говоря о женском голосе в литературе, мой текст упрекают в излишней сладости: ну что это за история, где нет ни одного злодея, все становятся хорошими? Но я сознательно старалась написать безопасную книгу. В современных книгах слишком часто встречаются взрослые, так и не сумевшие повзрослеть и стать детям опорой. В итоге маленькие герои вынуждены подставлять родителям плечо и тянуть их за собой. Такое, к сожалению, бывает, но все-таки это не очень нормально. Я же хотела показать читателю, что взрослым можно доверять.

– А какие книги, по-вашему, опасны?

– Хочу уточнить: говоря об опасной книге, я не имею в виду, что такая книга наносит ребенку вред. Я имею в виду больший градус остроты, социальной боли. Потому что даже самый корыстный издатель не будет печатать книгу, которая испортит ребенку жизнь. Просто есть тексты, которые одному ребенку не по плечу, да и не актуальны, а другому помогут в его тяжелой жизненной ситуации. Среди маленьких издательств в этом плане лидирует «Самокат», у которого есть целая серия книг про трудную жизнь, где описываются самые разные проблемы: то папа подвержен страшным фобиям, то над ребенком в школе издеваются, и так далее. И эти книги иногда выступают как своеобразная библиотерапия. Ребенок, у которого в жизни все хорошо, подобной книгой, возможно, не заинтересуется, а ребенок, который столкнулся со схожей ситуацией, с радостью и пользой для себя такое прочтет. Это адресные книги.

– Как Вы относитесь к «Книге про смерть» Перниллы Стальфельт? Как думаете, почему она вызвала такие споры?

– Очень люблю эту книгу. Споры она вызвала потому, что ее тема традиционно табуирована. У нас взрослые, если умер дедушка, сомневаются, брать ли ребенка на похороны. И ребенок остается один на один со своими вопросами и страхами. Ведь дети сталкиваются со смертью, и если о ней не говорить, то существовать от этого она не перестанет. А дети не прекратят переживать и думать о ней. И лучше если мы не оставим их наедине с неразрешимыми вопросами, а поможем, научим их осознавать свои страхи, снимем завесу молчания с этой темы. Понятно, что на такую тему не каждый родитель готов говорить, но теперь появилась возможность дать ребенку книгу, а потом какие-то вещи обсудить вместе. По сути это осознанно лаконичная методичка. Стальфельт дает картинки и коротенькие подписи под ними. Картинки эти забавные, и автор осознанно десакрализует тему, выходя в традиционную смеховую культуру. Не пугает, а призывает, пока смерть не пришла, отнестись к ней с некой иронией, чтобы не зацикливаться на страхе. Ведь примерно лет в шесть у каждого ребенка этот страх зарождается.

– Сейчас считают, что детям интереснее читать про Человека-паука и Бетмэна, но при этом книгоиздание публикует книжки про котят и собачек и, похоже, они востребованы. Что Вы об этом думаете?

– Мои дети тоже недолгое время фанатели от Человека-паука, Биониклов… Но герои эти – одномерные, что взять с комикса? Если же мы посмотрим на полки наших магазинов, то у нас очень много сказок, фэнтези. И очень не хватает реалистической современной литературы, например, школьной повести.

– Многие возмущаются по поводу того, что эти западные герои очень жестоки… и приводят в пример якобы добрые русские сказки…

– Русские сказки тоже по-своему жестоки, ведь Змею Горынычу голову-то отрубают, Бабу-ягу в печке жарят. Но мир сейчас космополитичен и открыт. Я, конечно, видела людей, которые говорят: я не пою ребенка кока-колой, а наливаю только квас, я не покупаю переводные сказки, а читаю ребенку только русские, не показываю западные мультфильмы, а даю смотреть только старые советские. И родители имеют право выращивать ребенка под себя. Но если посмотреть в корень, то человеки-пауки – это те же Иванушки, побеждающие Змея Горыныча. Что касается кинематографа, например, то когда я была маленькой, нас пугали, что в американском кино воспевается только жестокость и алчность. А потом, когда мы увидели эти фильмы, выяснилось, что они по-хорошему наивны, маленький человек в них в итоге всегда побеждает, добро торжествует над злом, если будешь честно стараться – у тебя все получится. Поэтому разговоры про жестокость западных героев надуманны. Ведь и американский, и русский, и скандинавский родитель хочет научить ребенка хорошему.

– Продолжите, пожалуйста, фразу «Сказка – это…»

– Сказка – это проникновение нового мира в нашу реальность, когда все заканчивается хорошо, когда все не так, как кажется с самого начала.

– Как Вы относитесь к тому, что некоторые книги сегодня издают по гендерному принципу: для девочек – про принцесс, для мальчиков – про пиратов?

– У меня есть знакомый мальчик, который обожает читать про принцесс, и знакомая девочка, которая рубится в кровавые компьютерные игрушки, и я думаю, что книжка про пиратов ей подойдет в самый раз. Просто существует мейнстрим. И большинство девочек (большинство, но не все, не все!) действительно обожают читать про принцесс. От гендерных различий и предпочтений никуда не уйти. Другое дело, когда всех чешут под одну гребенку – если ты девочка, то читать должна только розовые книжки. Даже обложки делают с ярко выраженной гендерностью. И не каждый мальчик возьмет розовую книжку в бантиках, даже если ему нравятся принцессы. Но должна быть широко представлена и средняя, общечеловеческая зона, реалистическая литература для подростков, написанная не про брутальных пиратов или изнеженных принцесс, а про Наташу Ростову и Болконского… Вы же не можете точно сказать, для кого «Война и мир»? Для всех.

– А Вас реализм не привлекает? Вы не первый детский писатель, от которого я слышу, что нужны реалистические книги, но сами почему-то пишете сказки…

– Я сейчас пробую написать книгу, которая будет сугубо реалистической. И я все время бью себя по рукам, потому что мне постоянно хочется туда внести что-то такое сказочное, потустороннее, необычное. Я не знаю, почему это происходит… Может быть, оттого, что нынешние детские писатели выросли совершенно в другой среде и другой школе. Мир изменился, и мы слабо представляем его себе. Да, я прихожу к своему ребенку в школу, но совершенно не знаю, что там внутри происходит. И, наверное, должны вырасти теперешние дети, чтобы написать о современной школе с ее взаимоотношениями и проблемами. Раньше мир детей был понятнее для взрослых: человек, выросший в 1960-е годы, в 1980-е мог смело писать школьную повесть: те же горны–бубны–пионеры. А сейчас мы просто не очень ориентируемся в том, что происходит. И я вижу по книгам, которые пишут о нынешней школе, что она неизвестна взрослым, в итоге получаются усредненные представления некой тетеньки или дяденьки, своего рода «Ералаш». Абстрактные дети с задорными огоньками в глазах… Поэтому писатели зачастую пытаются убежать в параллельный мир, таким образом как бы говоря: извините нас, дорогие дети, мы не в курсе, что там у вас происходит. Поэтому, если вы нас поймаете на какой-то неточности, то знайте: все описанное – сказка и фэнтези. К тому же у нас есть его величество рынок, многие писатели не пишут чистый реализм, так как издателям кажется, что это не будет продаваться.

– Почему, на Ваш взгляд, в детской литературе нет такой большой фигуры, как Маршак или Чуковский?

– Конечно, можно сказать, что в нашем мире еще такой человек не вырос, но все же жизнь стала многополярна, и вряд ли мы сегодня согласимся иметь одну литературную икону… Однако хорошие новые писатели среди активно пишущих есть, я не буду называть фамилий, лишь скажу, что со временем у нас будет несколько детских писателей, про которых спустя годы можно будет говорить в превосходных степенях. Если уж говорить о Чуковском, то надо помнить: как аксакала, как фигуру мы его стали воспринимать, когда он уже стал глубоким стариком (а еще громче воспевать посмертно). Пока он был молод, активен, деятелен и писал прославившие его детские книги, критика грызла его без всякого пиетета. Величину увидели потом.

– Вы часто говорите о том, что сами любите читать детские книги, а какие?

– С детства я люблю Астрид Линдгрен, Туве Янссон, Александру Бруштейн. Из нынешних авторов нежно отношусь, например, к Станиславу Востокову – за волшебную простоту. А вообще, я читаю практически все, что сегодня выходит в современной детской литературе. У меня целая полка детских книг, которые я покупаю для себя, а не для сыновей: из одних они выросли, до других не доросли. На этой полке, кстати, много изданий «Самоката». И вообще, я заметила такую тенденцию: сейчас очень много взрослых людей, которые читают детские книги, покупают их именно для себя.

– И последний вопрос, у Вас дети разных возрастов, а как и что они читают?

– У нас очень большая детская библиотека дома, примерно полторы тысячи книг. Но, к моему великому сожалению, мои дети до школы сами читать никак не хотели (а я сама читала с четырех лет). Они этому научились в школьном возрасте, старший активно зачитал к 11 годам. Так что я очень много читала им вслух, обычно по вечерам. Сначала читала старшему, выбирая те книги, которые хотела с ним «разделить», например, Линдгреновскую «Рони, дочь разбойника», «Муми-тролль и комета» Янссон. А потом, когда подрос младший, подбирала книги для двоих, чтобы было интересно обоим. Теперь же я читаю младшему, а старший просто сидит рядом со своей томиком (он уже читает взрослые книги). Еще мы семьей очень много путешествуем, и в дороге я читаю семье вслух, как правило, выбирая такие книги, которые были бы интересны нашему папе и не сильно скучны детям. Так, однажды, возвращаясь по темной ночной дороге в Москву, мы читали «Вия». Было захватывающе!