— Я родилась в 1928 году, когда наследие дореволюционной России еще витало в воздухе. Часто по утрам я просыпалась под музыку Баха и перестук копыт под окном по мостовой. Мой дядя, профессор Московской консерватории, замечательный пианист, всегда начинал утро с Баха. Хотя квартира была большая, музыка разливалась по всем комнатам. Я открываю глаза, зимнее солнце заглядывает в окна, греют голландские печки, няня меня одевает, и звучит музыка… Музыка Баха чрезвычайно рано вошла в мое сознание. Она была как утренняя молитва.

— Воспитываясь в такой атмосфере (отец — художник и философ, дядя — музыкант), Вы не могли не писать стихов. Ваши сказки — естественное продолжение Вашей поэзии, продолжавшей традиции серебряного века. Я знаю, что Борис Пастернак, которому Вы принесли тетрадку с «Античным циклом», высоко отозвался о вашем поэтическом даре. И даже запомнил одно стихотворение наизусть…

Да, я показывала стихи Борису Леонидовичу, и он сделал надпись на моей книжке, подарил мне свои стихи из «Доктора Живаго»… Но моя поэзия была абсолютно несозвучна эпохе… В то тяжелое, сталинское время о поступлении в Литературный институт с моими стихами не могло быть и речи…

Папа однажды увидел, как я на промокашке рисую женский профиль, и решил со мной позаниматься рисованием. Он стал моим первым учителем. Я начала делать успехи. К сожалению, сохранились только две мои акварели. Остальное все раздарила. Я окончила графический факультет Суриковского института, в дипломной работе оформляла книги Маршака, эти рисунки в то время очень ему понравились. Потом проиллюстрировала две книги в «Детгизе». Но как только почувствовала, что открывается узкая щелочка и можно попробовать заняться литературой, я, конечно, устремилась туда, хотя меня и сдавливали со всех сторон. Тогда мне пришла в голову мысль, что больше всего свободы автор может получить в сказке, потому что независимость заложена в самой ее душе. В ней гораздо больше возможности для фантазии, чем в любом другом жанре литературы. И стала писать сказки, одна следовала за другой, и мне уже было трудно переключиться на что-то другое.

— Но ведь у Вас есть и пьесы! С Сапгиром были написаны пьесы «Кот в сапогах», а с Токмаковой «Стрела Робин Гуда», «Андрей Стрелок и Марья Голубка»…

— А еще я написала «взрослую» пьесу «Разговор без свидетелей»… Но это была лишь попытка испытать себя в новом жанре. Зато, с какой радостью я вернулась опять к сказкам! Теперь, когда мне за восемьдесят, мне каждая новая сказка кажется последней. Я уже чувствую себя на краю… Как-то само собой в новых моих сказках стало больше религиозных мотивов. Это получилось невольно. Уже само противостояние темных и светлых сил — это демонические и ангельские начала. Вот, например, героиня только что вышедшей в издательстве «АСТ» книги «Девочка-свеча» обладает такой степенью доброты, что она уже излучает свет. В следующей сказке, которую я написала, «Босая принцесса», православные мотивы еще сильнее, в ней большее значение отводится роли свечи, колокола, молитвы. Вот такие трансформации происходят с моими сказками.

— Православные ценности Вы восприняли еще в детстве, в семье?

— Не могу сказать, что наша семья очень воцерковленная, но мы были верующими людьми. Я лично пришла к вере постепенно. Помню, как в сталинские времена ходила на Пасху в церковь на крестный ход, и как меня задерживали милиционеры: «Вы комсомолка, мы сообщим в школу!» Многие в советские времена проходили этот скорбный путь, но кто-то преодолевал его еще и с великими страданиями, мучениями. На мою долю этого не выпало. Но путь познания высших представлений о мироздании был непростой. У кого-то момент прозрения может наступить, у кого-то — нет. Я знаю людей совершенно уникальных по нравственности, по высоте духовного полета, которые были глубоко неверующими людьми. И вместе с тем, я уверена, Господь Бог отметит их как своих лучших сыновей. Таким был мой муж, который хотел, чтобы был рай на Земле. Его убеждения основывались на глубокой человечности. Я прожила рядом с ним 40 лет и преклоняюсь перед истинной духовностью, которой он был награжден свыше. Таких людей не так мало, но нравственная высота при полном отсутствии веры встречается довольно редко.

Замечательная няня Надя была у моей дочки, неграмотная, баптистка. И, несмотря на то, что маленькая Маша пыталась сначала объяснить ей, что Бога нет, а потом — что лучше быть православной, чем баптисткой, она оставалась верной своей религии. Маша начала учить ее грамоте и дала ей тяжеленное издание Библии. Надя прочитала Библию до конца, а потом начала сначала. И так всю жизнь. Когда мы жили на даче, я была свидетельницей того, как к Наде приходили звери и птицы. По утрам ее будили дикие белки, которые просили их покормить. Надя каждый день варила себе пшенную кашу. Как только она выходила с кастрюлей каши во двор, под дерево, сразу слетались синички. Она их ложкой отодвигала и говорила: «Дайте вволю поесть! Вот поем и вам тогда дам!» Они отлетали и снова садились на ее тарелку. Не знаю, можно ли считать это знамением, но возле такого человека я жила много лет.

Если человек живет по совести, это приближает его к Богу. Иначе что мы будем делать с буддистами, мусульманами, иудеями — прекрасными людьми, светлыми, глубоко верующими, готовыми отдать жизнь за веру?

— Откуда берутся сюжеты сказок? Они Вам снятся? Посылаются свыше?

— Это загадка для меня. Они приходят сами собой. Неизвестно откуда. Иногда мне кажется, что спускаются сверху. А иногда, словно какое-то озарение, вдохновение происходит, как будто натыкаешься на образ.

— В этом есть что-то мистическое?

— Я сие не воспринимаю как мистику, скорее как дар, и всякий раз испытываю чувство огромной радости, что это еще есть во мне.

— Одна из лучших Ваших сказок — «Астрель и Хранитель леса». Как она родилась?

— Однажды я сидела в сумерках рядом со своей невесткой Астрид. Я очень люблю сумерки. Меня всегда тянет выйти в это время на улицу… Так вот, мы сидели рядом в темной комнате. Она такая вся бледненькая, волосы у нее светлые, на ней серебристое платье. И вдруг она начинает исчезать! Просто тает в воздухе. Я теряю ее из виду! Чем темнее становится в комнате, тем прозрачнее она. Я в каком-то страхе вскакиваю, зажигаю свет и вижу, что она тут, рядом. Вот так появилась принцесса Сумерки. Сказка должна была называться «Астрель, принцесса Сумерки». Но в советские времена мне не разрешили так назвать книгу и вообще тогда говорили, что у меня очень много принцесс, королев и так далее.

— «Чуждая буржуазная идеология». Неужели Вам это ставили в вину?

— Да-да-да. Многое просто вычеркивали. Более того, когда мы с моей мачехой Верой Николаевной Марковой делали книгу мировых легенд, которая печаталась уже раз двадцать, если не больше, во всевозможных издательствах, поначалу из нее изъяли все легенды, в которых были принцессы. Там не было, например, «Принцессы Грёзы», которой Врубель посвятил свои замечательные мозаики на фронтоне «Метрополя». Но ведь европейское средневековье без этого не могло существовать! «Астрель» не понравилась кому-то в Министерстве печати, показалась слишком странной, и ее отправили пяти рецензентам. И как ни странно, все пять рецензий были положительными. Так что не удалось эту книгу погубить, она вышла и печатается, переиздается.

— Советский сказочник должен был писать исключительно о пионерах?

— Да. Вот как в моей популярной сказке «Приключения желтого чемоданчика». Нету там принцесс и королей, но я ее и люблю меньше других.

— А фильм, снятый по этой сказочной повести, Вам нравится?

— Фильм по тем временам был очень хороший. Там снялись замечательные актеры: Лебедев, Пельтцер. Дети хорошо сыграли. Фильм получился веселый, добрый… У меня есть еще несколько сказок, например, «Клад под старым дубом», где участвуют современные школьники. Но я с радостью отошла от этой тематики, как только появилась возможность уйти в мир Андерсена и других любимых мною писателей-сказочников.

— В Ваших книгах много героев-животных. Сразу видно, что Вы любите зверей…

— В нашем доме всегда были кошки. За мамой по квартире обычно ходили две кошки. А Юра, мой зять, всегда мечтал о собаке, и мы взяли колли. Он, прожил, к сожалению, недолго. И вот теперь у нас немецкая овчарка Джарик. И кот Лисик.

Когда болел наш предыдущий котик, ветеринары сказали, что нужно делать переливание крови. Мы дали через Интернет объявление, в котором просили хозяев привезти в лечебницу своих котов для переливания, готовы были заплатить за это любые деньги. Интересно, что на нашу просьбу откликнулось очень много женщин с котами, и каждая начинала с того, что заявляла: «Денег нам не надо, нам жалко вашего кота». Оказалось, что у кошек энное количество групп крови, не то двадцать, не то тридцать. Надо было сначала протестировать кровь каждого донора. Медсестры были все исцарапаны! Но один кот, рыжий, большой, из приюта, сам протянул лапку. Его кровь не подошла, подошла другая, но это не помогло: наш котик умер в ту же ночь. Вскоре позвонила женщина, которая привезла того рыжего кота, и сказала: «У вас такое несчастье! Возьмите у меня одного кота. У меня все коты хорошие, помоечные, привитые, чистенькие». Дочь Маша поехала и взяла того рыжего. Он оказался совершенно замечательным! Их знакомство с Джариком началось с того, что кот подошел к нему и сильно ударил лбом по носу. Он ведь тренированный в своем приюте. Джарик отскочил от неожиданности и… началась великая любовь. Теперь Джарик и Лисик всегда ходят парой.

— А у кота Васьки из сказочного цикла «Повелитель волшебных ключей» есть прототип?

— Нет, это обобщенный тип кота. Такой мудрый, хитрый, лукавый. Преданный хозяину.

— У Вас в каждой книге обязательно есть мыши. В «Девочке по имени Глазастик» — Королева мышей, которая влюбляется в кота Ваську. И еще много других, очень милых… Вы любите мышей?

— Не могу сказать, что очень люблю. Я не боюсь мышей, но предпочитаю, чтобы в доме их не было.

— Какие человеческие качества Вы считаете самыми отталкивающими?

— Жадность, зависть, трусость — это самые страшные, по-моему, пороки человечества.

— Бывает так, что Ваш герой начинает жить своей собственной жизнью?

— Да, и это огромная радость, когда герои берут на себя творческую инициативу и начинают действовать сами, влияют на сюжет и поворачивают его в ту сторону, в какую захотят. Такие сказки наиболее интересны сюжетно. Я это замечала неоднократно.

Но вдохновение не приходит по заказу, и нередко приходится заставлять себя работать, исписать кипу листов, чтобы нащупать верную нить. И внезапно как бы загораешься, начинаешь писать в полную силу и дальше уже намного легче. Но до этого порой необходимо преодолевать себя, искать и пробовать различные варианты. Конечно, я примерно знаю, к чему приду, однако то, что произойдет от начала до конца, для меня в какой-то дымке. Хотя, строго говоря, я сторонник хорошо выстроенного сюжета. У меня «все ружья стреляют», то есть ничего случайного в моей сказке быть не может.

— Имена Ваших героев стали брендами известных фирм. Кружевница Миэль дала название крупному агентству недвижимости. Астрель — детской редакции издательства «АСТ», в котором, собственно, и выходят Ваши книги. Как Вы к этому относитесь?

— Один из руководителей «АСТ» сказал мне, что они нашли информацию о… лодке Петра Первого, которая называлась «Астрел». И хотя «Астрел» — не «Астрель», не в моем характере что-то доказывать.

— Лев Кассиль еще в самом начале Вашего творческого пути назвал Вас «настоящей сказочницей». Все дальнейшее творчество подтвердило эту характеристику?

— Несмотря на то, что я написала сборник стихов, один роман и множество пьес, я считаю себя в первую очередь сказочницей. Если бы мне дано было прожить несколько жизней, несомненно, одну из них я бы посвятила поэзии, а другую — драматургии. Но мне дана была одна жизнь, и я считаю, что сделала правильный выбор.