– Сергей, Вы часто упоминаете о том, что Ваше увлечение Гумилевым началось с передач с его участием и его собственных видеолекций. А что (и главное почему) зацепило больше всего?

– Наверное, яркий и живой рассказ об этнической истории, которой и занимался Лев Николаевич.

– Судя по Вашей книге, Гумилев Вам любопытен как ученый, но не совсем приятен как человек. Так ли это?

– Лев Гумилев вряд ли бы стал интересным ученым, будь он хорошим человеком. Ученый, как и поэт, должен многим жертвовать ради своего таланта. Это всем известный эгоизм гения. И Лев Николаевич бросал девушек, оставлял друзей, если они ему больше не были нужны. Например, известный биолог, профессор Борис Сергеевич Кузин обиделся на Гумилева, почувствовав его сугубо прагматический интерес к себе. В то время как Лев Николаевич просто надеялся: Кузин поможет ему найти естественно-научное обоснование для теории этногенеза… И все же Гумилев замечателен!

– А что больше всего Вас поражает в его биографии?

– Его преданность науке. Вот он тяжело болел в последнем лагере, но драгоценные минуты, часы отдыха тратил на научную работу. Писал свою «Историю Срединной Азии» (черновой вариант «Хунну» и некоторые наброски к «Древним тюркам» и «Хуннам в Китае»). Вот этим он интересен, этим замечателен, а не своими ссорами с Ахматовой, хотя они тоже важны и биографу, и читателю.

– Вы как-то заметили, что в учении Гумилева полно ошибок, связанных с его незнанием языков и излишним рвением в доказательствах. Расскажите, пожалуйста, чуть подробнее о том, какие это ошибки.

– Например, Гумилев не владел китайским, а история хуннов и тюрков, то есть область его научной специализации, известна во многом по китайским хроникам. На русский переведена только их малая часть, так что Гумилев просто не располагал многими важнейшими источниками, необходимыми для работы. Занявшись древнерусской историей, Гумилев не успел изучить древнерусского, отсюда новые беды. Так, академик – Рыбаков нашел, что Гумилев, читая летопись, допустил в пяти строчках семь ошибок.

– А в чем, по-вашему, заключается недооцененность пассионарной теории Гумилева?

– Его теорию мало знают даже ученые. У Гумилева слишком дурная репутация, а потому ссылаться на него, по мнению многих моих коллег-историков, просто неприлично. А если ссылаться неприлично, то для чего ее изучать? Вот и не изучают. Предпочитают упоминать труды Геллнера, Хобсбаума, Андерсона. При этом в их книгах ошибок, пожалуй, больше, чем у Гумилева. Но для исследования этносов и наций они почти бесполезны. А вот теория Гумилева, напротив, могла бы здорово пригодиться, если бы удалось преодолеть предубеждение против него. Гумилев, при всех своих недостатках, был именно историком. Он знал очень много из прошлого народов, а Геллнер или Андерсон работают с абстрактными моделями. Модели эти рассыпаются при столкновении с реальностью, современной или исторической. А теория Гумилева – нет. Напротив, многое в нашей жизни не объяснить без той же пассионарности или без учета условной «старости» народа.

– Но почему учение Гумилева, хоть и мало освоенное историками, до сих пор волнует многих?

– Я полагаю, что вообще никакого учения Гумилева нет. Есть научное наследие Льва Гумилева, которое довольно разнородно: здесь и пассионарная теория этногенеза, и востоковедческие исследования, и работы по истории Древней Руси, и даже литературное наследие – стихи, драматические сказки в стихах. Самое ценное – теория этногенеза. А волнует она многих потому, что Гумилев увлекался актуальнейшими для нашего времени межэтническими конфликтами. Он занимался главным образом медиевистикой и востоковедением, но его мысли о природе межэтнических конфликтов чрезвычайно интересны и ценны именно в наши дни. И благодаря Гумилеву мы можем понять, как бессмысленны попытки найти причину конфликтов между народами в «закулисных» интригах или в крамольных идеях. Гумилев находил причину в несовместимости стереотипов поведения. И сейчас, наблюдая контакты русских с кавказскими народами, мы с неизбежностью приходим к выводу: Гумилев-то был прав.

– Книга Павла Басинского, Ваша работа, биографическая серия издательства CORPUS читателями сметаются с книжных прилавков. Как думаете, почему сегодня так велик интерес именно к биографическому жанру?

– Этот интерес был всегда. Личность яркого человека сама по себе привлекательна. К тому же люди соскучились по истории – настоящей, не лживой и не игровой. Читатель хочет узнать, как это было на самом деле. Я и, полагаю, Павел Басинский тоже, стараемся ответить на запрос читателя. Не сочинять, а открывать, находить историческую правду и рассказывать о ней – это ведь очень любопытно.

– В то же время Ваша книга о Гумилеве была названа новаторской. Почему?

– Понятия не имею. Может быть, у нас просто привыкли к «комплиментарным» биографиям, когда автор во всем старается оправдывать своего героя. А я рассказываю о человеке «во всей его полноте», открывая и хорошие стороны, и дурные. И это не новаторство, а дотошность исследователя.

– Еще Вы долгое время занимаетесь критикой. В каких случаях она историку помогает, а в каких мешает?

– Я пришел в литературную критику случайно. Правда, эта работа мне помогла усовершенствовать стиль, научиться выражать мысль кратко и точно. В критике я учился не только анализировать, но и оттачивал перо. Кроме того, современная литература дает интересный материал и для исследователя, а литературная критика здесь оказывается только первым этапом обработки материала. Так что я этой работе благодарен. Но сейчас мне она не очень интересна. Да я и не могу уже быть настоящим критиком, как несколько лет назад. Критик должен быть независим. Ему не следует заводить литературные знакомства. В идеале он должен знать писателей только по текстам. И несколько лет назад у меня почти не было знакомых писателей, а потому существовала необходимая для творчества свобода. Сейчас много знакомств, а значит – нет уже прежней объективности. А раз так, то лучше критикой не заниматься.

– А как же литературоведение? В феврале в «Частном корреспонденте» у Вас вышла статья про Мура, сына Марины Цветаевой…

– Занятия историей и литературоведением для меня тесно связаны, поэтому я не могу и не хочу бросать ни того, ни другого. Историческими источниками для меня часто служат дневники, мемуары писателей и их близких (Мур – сын Цветаевой, Анна Григорьевна – вторая жена Достоевского – все сопряжено). Другое дело – литературная критика. Ее я не то чтобы совсем оставил. Нет. В этом году у меня вышли рецензии на книгу Дмитрия Быкова и новый роман Алисы Ганиевой, однако теперь занимаюсь ей много меньше, чем раньше.

– У Вас есть несколько бесед с критиком Андреем Рудалевым, порой это достаточно жесткие диалоги о современном литпроцессе. Расскажите, пожалуйста, какова была задумка, и для чего Вы делаете это именно в такой форме.

– Мы придумали эти диалоги в Липках, на одном из форумов молодых писателей. Диалог двух критиков, с совершенно разными взглядами на литературу, сам по себе интересен. Поэтому одно время проект был успешен и привлекал внимание. Но всякий проект надо заканчивать, так что диалогов у нас давно нет.

– В статье «Критика без анестезии» резонно замечаете: худшее наказание для писателя – невнимание критики. А все-таки с чем оно сегодня связано?

– Я думаю, беда в том, что критики просто стали мало читать, да и самих критиков все меньше. Читают обычно три или четыре столичных журнала, а многие уже перестали следить даже за «Новым миром» и «Знаменем». Вероятно, это связано с кризисом самой профессии. Критики – вымирающий вид.

– А какой текст сегодня, когда уровень письма у 80 процентов современных писателей ниже среднего (авторы в основной массе не думают ни о форме, ни о стиле), способен вызвать всеобщий интерес?

– Я полагаю, что тут секрет общий и для литературы и, например, для кинематографа. Надо сказать то, о чем все думают, все мечтают. Но что еще не успели осознать. В России много лет говорили о новом положительном герое. Да, были Каменская и Фандорин, но читатель с запросами требовал персонажа интереснее и сложнее. Несколько лет назад появился Даниэль Штайн Людмилы Улицкой. Мне кажется, полноценного героя из него не вышло, но сама заявка на положительный характер была такова, что, пожалуй, самая слабая книга Улицкой пользовалась массовым успехом. А в 2013-м к читателю пришел «Лавр» Евгения Водолазкина. Вот уж тут попадание оказалось в «десятку». Настоящий положительный герой Арсений, только не схематичный, как в книге Улицкой, на сегодняшний день оказался самым востребованным.

– Многие литераторы жалуются на то, что современная критика (раньше хоть немного оживляемая Топоровым) окончательно лишилась остроты и той широты баталий (а главное, пристального читательского внимания), которые были, скажем, во времена Белинского. Что Вы об этом думаете?

– Во времена Белинского место художественной литературы в жизни общества было просто несопоставимым с ее нынешним положением. Отсюда и роль критики. Сейчас критик никакой не властитель дум, увы. Да и сама критика исчезает. Одно время казалось, будто критика переходит в газету, потом – в Интернет. Но теперь даже газетно-интернетных критиков немного. Вот еще пару лет назад в уфимском журнале «Бельские просторы» существовало несколько любопытных литературно-критических рубрик. Там же делались обзоры девяти толстых журналов. А в «Новом мире» Андрей Василевский вел свою «Периодику». В «Континенте» была отличная «Библиографическая служба», которую курировал Евгений Ермолин, а печатались там Ирина Дугина и Евгения Щеглова. Но «Континент» закрылся, не стало денег. Видимо, финансирование «Бельских просторов» тоже сократилось, критики и у них разбежались. Остался лишь Александр Кузьменков, но надолго ли? А Василевскому, насколько я могу судить, теперь интереснее писать о публицистике и нон-фикшн, чем о прозе. Впрочем, я хорошо его понимаю. В самом деле интереснее. Так что у критиков просто исчезают рабочие места. Впрочем, в «Знамени» критический отдел живет хорошо, а в «Новом мире» регулярно выходят статьи и рецензии. В журнале «Урал» сейчас несколько отличных критиков: Сергей Сиротин, Василий Ширяев и тот же Александр Кузьменков.

– И последний вопрос. Над чем Вы сейчас работаете?

– Я сейчас пишу книгу под рабочим названием «Тень Мазепы». Она посвящена взаимоотношениям русских и украинцев во времена Николая Васильевича Гоголя, становлению национального самосознания народов, формированию национальной идентичности. Все это я разбираю преимущественно на литературном материале. Кроме того, собираю материал для книги о Валентине Петровиче Катаеве, но здесь работа в самом начале. Раньше всего – «Тень Мазепы».

 

Справка «ЧВ»:

Сергей Беляков – критик, литературовед, историк, автор множества рецензий и статей, в разное время опубликованных в толстых журналах «Урал», «Вопросы литературы», «Новый мир», «Октябрь». Родился и живет в Екатеринбурге. И если верить его словам, то в Москву наведывается только для того, чтобы поработать в архивах и библиотеках, а также навестить родственников. Окончил исторический факультет Уральского государственного университета. Кандидат исторических наук (автор монографии «Усташи: между фашизмом и этническим национализмом», 2009)). Заместитель главного редактора журнала «Урал» по творческим вопросам. Печатался в газетах и интернет-изданиях.