— Когда начали впервые писать стихи?

— Довольно поздно — в двадцать лет, после рождения первой дочери, буквально — в роддоме. Возможно, мое стихотворчество — что-то вроде затянувшегося послеродового шока. Так или иначе, я одновременно стала матерью и поэтом.

— А когда пришли к осознанию того, что вы поэт?

— Гораздо позднее. Понадобилось 15 лет, чтобы понять, что дело зашло слишком далеко, болезнь запущена, спасенья нет, не писать я уже не могу.

Какую роль сыграло музыковедческое образование в вашем творческом становлении?

— «Нет ничего нужнее музыки на свете». Эти слова Блока я могла бы сделать своим девизом. Музыка — моя родина, мой второй язык, мое утешение. Всем, что я умею, я обязана музыке. Мое мировоззрение — мирослышание, и сложилось оно на уроках сольфеджио, композиции, анализа музыкальных форм. Для меня молитва невозможна без пения, счастье взаимной любви — без совместного музицирования, погружение в себя — без игры на фортепиано.

— Как относитесь к прозе (каковы, по-вашему, ее преимущества и минусы в сравнении с поэзией)? Сами пробовали писать прозаические тексты?

— Проза — сложение в строчку, поэзия — умножение в столбик. О преимуществах и недостатках не может быть и речи — это разные действия. Конечно, мне приходилось писать прозой: письма, дневники, музыковедческие эссе, ответы на вопросы, к примеру, для вашего журнала … Мне это не очень нравится. Приходится делать лишние движения, а я привыкла идти кратчайшим путем. Даже картошку чистить. Стихи — кратчайший путь к смыслу, самый прямой и быстрый. Как сказал Бродский: «Проза — пехота, поэзия — ВВС».

Американский поэт Томас Элиот заявил: «Поэзия — превращение крови в чернила». Вы же как-то написали: «Поэзия — это единственно возможные слова в единственно возможном порядке». А что еще для вас поэзия?

— Я могла бы составить целую книгу из своих определений поэзии. К примеру: «Поэзия — СПИД: поэт болен, читатель инфицирован». Или: «Поэзия сокращает жизнь в длину, но продлевает ее в ширину, расширяя ее в высоту». Я пишу бесконечный цикл афоризмов, который называется «Сурдоперевод». Там множество определений поэзии. И сама эта многочисленность говорит о том, что беспредельное определению не поддается.

Еще Бродский говорил: «Поэт — средство существования языка». Вы согласны с этим утверждением?

— Если мне не изменяет память, Бродский называл поэта не средством, а орудием языка. Так или иначе, он прав. Я — надо же соответствовать имиджу эротической поэтессы (!) — формулирую отношения поэта и языка так: «Вдохновение — половой акт с языком. Я всегда чувствую, когда язык меня хочет. И никогда ему не отказываю. И мне с ним всегда хорошо. А ему со мной? Иногда мне кажется, что — да, иногда — что так себе. Со всей определенностью: ему никогда не бывает так хорошо, как мне». («Сурдоперевод»)

— «Небесное животное», «Второй язык», «Интимный дневник отличницы» — названия ваших поэтических сборников, как они к вам приходят? Как вы строите свою очередную книгу?

— О том, как нашли меня названия моих десяти книг, я могла бы рассказать десять разных историй, с моей точки зрения довольно увлекательных, почти мистических. Поиск единственно возможного названия для книги похож на поиск единственно возможного слова внутри стихотворения, но в превосходной степени: ищешь не просто единственное — единственнейшее слово. Книга, как новорожденный, ЗНАЕТ свое имя, нужно просто его угадать. Мне кажется, я угадала, как зовут моих дочек и мои книжки. Что касается композиции книг, то половина из них составлены как истории со слегка замаскированным сюжетом, а в другой половине стихи расположены в хронологическом порядке, то есть их составитель — жизнь. Пожалуй, второй путь мне нравится больше.

— Расскажите о том, как вы пишете? Работаете каждый день или от случая к случаю?

— Если мне ничего не мешает — переезды, казенные хлопоты, чужие дела — я пишу каждый день, утром, в постели или в ванне с очень горячей водой.

— Стихи для вас — это иная форма существования или это ваше бытие?

— Стихи — это ВЫСШАЯ форма моего существования.

— Как относятся ваши близкие к тому, что вы пишете?

— Ближайший из близких, муж, — первый читатель каждой моей новой строчки. Никто не понимает меня так, как он. И для меня огромное счастье (а для него огромное мученье), потому что он не только читает мои стихи, но и переводит их на английский. Переводит стихи, посвященные ему, прожитые вместе…

— Что вас вдохновляет?

— Вдохновение — состояние, почти не зависящее от внешних толчков. Но когда оно, неведомо как и откуда, приходит, все идет ему в пищу, любой подвернувшийся под руку предмет, и чем он обычней, тем более неожиданных признаний может добиться от него вдохновение.

О вас говорят: «Вера Павлова — поэт». Вам не нравится, когда вас называют поэтессой?

— Я ничего не имею против слова «поэтесса». Оно составлено в полном соответствии с нормами русской морфологии.

— Несмотря на то, что вы пишете о любви, о женском видении мира, ваши стихи нельзя назвать просто женскими. Для вас имеет значение, когда говорят, что Вера Павлова пишет по-мужски или, наоборот, по-женски?

— Я все-таки думаю, что мои стихи можно назвать просто женскими. И что в этом — их отличие от многих других женских стихов.

— А из современных поэтов кто вам близок?

— Я избегаю отвечать на этот вопрос. Не хочу быть наводчицей. Сводней. Каждый человек сам находит своего поэта. Как? Например, так: подруга подруги в книжном магазине рылась на полках, вдруг с верхней упала книга и стукнула ее по голове. Она потерла ушибленное место и открыла упавший томик. И сразу поняла: вот он, мой поэт.

— Чьи книги вы читаете сегодня?

— Вчера я дочитала «День опричника» Владимира Сорокина и принялась за «Бориса Пастернака» Дмитрия Быкова.

— Я знаю, вы написали несколько собственных эпитафий. И как я поняла, это не литературная игра, а вполне осмысленное действие. Вы не хотите, чтобы о вас написали потомки, делаете это за них? Или существует иная причина?

— Нет, это как раз литературная игра. Я собираюсь написать целую книгу из автоэпитафий и описаний различных надгробий, которые бы мне подошли. Надо же как-то обустраивать тот свет!

— В одном из своих интервью вы сказали: «Пишу для того, чтобы находить людей». А еще для чего пишете?

— Едва ли я сказала буквально так. Конечно, я пишу не для этого. Прекрасные люди, которые меня окружают и которых привели ко мне стихи, — следствие стихописания, а не его причина. Причина в другом. А в чем — не скажу.

— У вас есть и хулиганские стихи, если можно так выразиться. Например, «Подражание Ахматовой». Скажите, насколько значим для поэта несерьезный подход?

— О, «Подражание Ахматовой», процитированное недавно в Интернете как стихотворение самой Ахматовой!

— Раньше критика вас ругала и обвиняла Бог знает в чем. Теперь она переменила свое отношение?

— Это меня не касается.

— Как вы представляете себе своего идеального читателя?

— Мой идеальный читатель — это мой муж.

Для вас важны успех и популярность?

— «Известность — это почти полная неизвестность, кому и что о тебе известно» («Сурдоперевод»). Как будто кто-то чужой подсматривает твои сны. Хотя иногда бывает весело. К примеру, идешь домой через темный двор — а из кустов выскакивает толпа поддатых юношей и девушек: «Мы вас знаем. Вы по телевизору красивыми стихами говорили. Вы легенда нашего двора». И, через пару дней, из тех же кустов, хором: «Ве-ра Па-влова чем-пи-он!»

— Читая ваши стихи, кажется, будто каждый день для вас — последний. Вы действительно так живете? Или это мироощущение лирических героинь?

— «Творю вкрутую. Живу всмятку» («Сурдоперевод»).

— Сами свои стихи часто перечитываете?

— Не часто, но с удовольствием.

Вы много путешествуете? В какой стране вас принимали лучше всего?

— До 37 лет я ни разу не покидала пределов России. Но последние шесть лет путешествую много. Америка стала моим вторым домом. Принимают везде хорошо. Может быть, особенно хорошо — в Германии.

— Сегодня все говорят о кризисе чтения. Поэтические книги называют самыми непопулярными. Вы согласны с этим?

— Такова статистика — с ней не поспоришь.

Много ли у вас иностранных читателей?

— Что же до читателей… Студентка-американка, ни слова не знающая по-русски, плакала, когда Стивен, мой муж, читал свои переводы моих стихов.

Скажите, а Вера Павлова — счастливый человек?

— Да.

 

Биографическая справка

Вера Анатольевна Павлова (в девичестве Десятова) — поэт. Родилась 4 мая 1963 года в Москве. Окончила музыкальный колледж им. Шнитке и Академию музыки им. Гнесиных по специальности «История музыки». Поговаривают, будто до 18 лет, с легкой руки самого Арама Ильича Хачатуряна, Павлова готовила себя в композиторы. Около 10 лет пела в церковном хоре. Публиковала эссе по музыковедческой тематике. Работала экскурсоводом в доме-музее Шаляпина. Первая поэтическая подборка была напечатана в журнале «Юность» в 1988. Но известность к Вере Анатольевне пришла только после появления разворота из 72 стихотворений (с послесловием Бориса Кузьминского) в газете «Сегодня» (1994). Тогда-то и появился миф о Вере Павловой как литературной мистификации. По словам прозаика Владимира Сорокина, Павлова — «…большой поэт. Чему я очень рад, потому что со времен Ахматовой и Цветаевой больших поэтов-женщин не было. Это первая» («Независимая газета». 24.03.2006). Вера Павлова — лауреат премии имени Аполлона Григорьева (2000), дипломант премии «Московский счет» (2003). Одна из ее последних книг «Ручная кладь» (2006) попала в «шорт-лист» конкурса «Книга года» 19-й Московской международной книжной выставки-ярмарки в номинации «Поэзия года» (2006). Читателям хорошо известны ее поэтические книги: «Небесное животное» (1997), «Второй язык» (1998), «Четвертый сон» (2000), «Линия отрыва» (2000) и другие.