Уж кто-кто, а известный писатель и популярный телеведущий Виктор Ерофеев (р. 1947) в представлении не нуждается. Его книги переведены на все европейские языки, а программу «Апокриф» смотрит вся Россия.

– То, что о Вас пишут критики и пресса со времен «МетрОполя», эволюционировало: сначала нехорошими словами обзывали, порнографом например, а теперь: «Виктор Ерофеев – русский иностранец», «шоумен», «светский культуролог». Все оценки со знаком плюс. Как Вы к этой перемене относитесь?

– Надо сказать, что одно время мною сильно интересовались наша критика и пресса, но очень редко, особенно у первых, я находил нечто полезное для себя. Много яркого и разного писали обо мне за границей. Не только на Западе, но в Китае, Иране, Японии. В Польше обо мне сейчас заканчивают докторскую диссертацию. А все, что вы перечислили: «русский иностранец», порнограф, – кажется, совсем не обо мне. Вообще я провожу границу между критиками, которые на меня лают, и журналистами, сделавшими для меня очень много. Последние прочитали мои произведения свежим, непредвзятым взглядом, и я почувствовал интерес к себе.

– До сих пор пишут (в «Независимой газете», например), две вещи: первая – последние русские писатели – это Пелевин, Сорокин и Ерофеев, вторая – эти трое, как лебедь, рак да щука тянут русскую литературу в разные стороны. Что Вы об этом думаете?

– «Независимая газета» правильно оценила писателей. Я тоже думаю, что Сорокин и Пелевин – писатели интересные. С Сорокиным мы дружны, мы даже вместе с ним и ныне покойным Дмитрием Александровичем Приговым публиковались в книге «ЁПС». Пелевин тоже писатель любопытный, создатель своего мира и мифа. Про себя говорить нескромно, но, тем не менее, кажется, и у меня подборка неплохая. Однако ничего мы не разваливаем. Просто каждый раз, когда люди приходят со своим мнением и представлениями о жизни, окружающим кажется, будто они рушат привычный мир. Правильно говорил Набоков о том, что развитие литературы – это ход конем. Чтобы появилась традиция, нужно не бродить по одной и той же улице, а куда-то заворачивать. К тому же лебедь, рак и щука – это те, кто летят друг от друга, а у нас особых разногласий нет. Однако в России привыкли к литературе целевой. Принято считать, что этот писатель пишет таким образом, а этот – другим. А со мной трудно разобраться. Каждый от меня отщипнул понемногу: кто эротику, кто иностранщину, кто русофобство. Я же больше похож на лоскутное одеяло. Всякий читатель имеет свой кусочек. Свою литературу я называю полуторной, потому что литература номер один – это литература факта, литература номер два – литература фикшена. А у меня нечто среднее.

– Давно, в «Поминках по советской литературе», Вы сказали, что писателям приходилось идти на сделку не только со своей совестью, но и со своей поэтикой. Интересно, а в сегодняшней литературе что изменилось? У нас цензуры нет, зато есть такие понятия, как бестселлер и окупаемость, они любую поэтику в бараний рог гнут…

– Правильно. Просто все зависит от степени защищенности и порядочности писателя, с одной стороны, и силой его таланта – с другой. Потому что если у человека есть дар, то он не поддается влиянию рынка. Есть токи, есть энергия, которая сильнее денег и успеха. Но здесь появляется другая проблема. У нас сейчас пересменок. Впервые с начала XVIII века в России так мало интересных писателей, которые создали свой собственный творческий мир. Я считаю, что Виктор Пелевин пока последний среди них, хотя и он уже не молод, ему 50. Другие писатели тематические. Один пишет, немножко критикуя олигархов, другой наоборот. Но это уже совсем иная история. Все, что касается темы, – уже не литература, а, скорее, собственный социологический или журналистский взгляд. И теперь у нас такое время, когда нет большой литературы и нет великих талантов. Поэтому другие более-менее одаренные или просто способные люди начинают играть с рынком и публикой. Хотите про Рублевку, вот про Рублевку, хотите про телок, пожалуйста. Но эти книги, как правило, живут очень недолго. Хотя бывают поразительные исторические исключения. Например, дурно написанный роман Чернышевского «Что делать?». Эта книга пережила все времена из-за скрытого в ней невероятного пламенного революционерства. Читаешь ее, и ощущаешь, как что-то там фонтанирует. И роман этот останется навсегда в русской литературе. Так что вовсе не обязательно писать с таким уважением к слову, как Флобер.

– До сих пор думаете, что после Виктора Пелевина в русской литературе ничего не произошло. А к «новому реализму» как относитесь?

– Никак не отношусь. Я не вижу в этих молодых людях того, что делает литературу литературой, а писателя писателем. Новый реализм, старый реализм – все это пустые слова. Писатель приходит не со школой. Он приходит сам по себе. Я очень хорошо помню, как в 1976 году открыл журнал «Новый мир» и прочитал совершенно мне неизвестного Евгения Попова, который потом стал моим другом. Я тогда задохнулся от его молодого таланта. Так же я задохнулся, когда читал в «Самиздате» писателя-гомосексуалиста Женю Харитонова, который очень рано умер. И мне было неважно, какая у него тема. Потому что для литературы значения не имеет, кто ты сам по себе: гомосексуалист, деревенщик. Просто в книге должно чувствоваться, как эти строки потоком прошли через писателя. И он выразил не себя, а некую энергию.

– Ваш сборник «Мужчины» состоит из текстов, некогда опубликованных в журнале Playboy, когда именно появился замысел книги?

– Книга родилась тогда, когда Троицкий запустил постмодернистский Playboy и мне предложили писать колонку «Мужчины». Я очень неудачно с ними сотрудничал: один текст печатали, другой не брали. И потом когда рассказов и эссе накопилось достаточно, я подумал, что к ним нужно отнестись по-другому, и начал писать в Playboy, как для книги. Из колонки родилась концепция сборника.

– Вообще, считается, что все большие писатели должны опасаться различных глянцевых изданий. Что Вы по этому поводу думаете?

– Я достаточно часто пишу в глянцевые издания, например, сейчас в GQ веду колонку. И многие тексты оттуда попали в «Свет дьявола» и «Русский апокалипсис». Для меня глянец – своего рода полигон. GQ, куда и Лимонов пишет, и другие интересные авторы, как правило, ничего не заказывает. Ты можешь сочинять, что угодно. Все зависит от того, насколько тебя терпит читатель. Меня он терпит, многое из того, что делаю, вызывает интерес. А когда ты понимаешь, что независим, то работаешь спокойно. Вообще для удачливого писателя многое неважно. Другое дело, когда что-то не выходит. Чем меньше успех, тем слабее писатель. Тогда он начинает подозревать других в международных связях, упрекать в том, что папа – посол. И всегда подозрения, что за тобой стоит нечто, тот же гламур, например. Или, наоборот, считается, будто ты должен биться с ним. А ты ничего не должен. И твоя книга может возникнуть из ничего. Как мои «Мужчины» из плейбойской колонки.

– В книге эссе и рассказов «Свет дьявола: география смысла жизни» пишете: «Россия – дрейфующая льдина», а в «Энциклопедии русской души», что страна наша заколдованная. Не буду оригинальна: кто виноват и что делать?

– Я недавно отчетливо понял, что Россия – это миф, и мы все в нем живем. Отчасти мне помог это осознать Алексей Федорович Лосев, чью книгу «Диалектика мифа» я сейчас перечитываю. Там ничего нет по поводу России, но много написано о мифологическом сознании. И вдруг я увидел, что мы нечто такое архаическое, мифологическое. У нас есть свои положительные боги и герои, включая Сталина, но есть и отрицательные, включая Чубайса. Целый пантеон. Это сознание, культивировавшееся веками, теперь позволяет держать людей под колпаком. И из него очень трудно вырваться. Хотя отдельным людям удается посмотреть на себя со стороны. Но тут возникает вопрос: когда мы развиваем модернизацию, что мы делаем с этим мифом (при условии, что Россия – миф)? Мы его разрушаем, потому что миф незыблем, он есть и его не надо модернизировать. Он, в конце концов, сам сгорит, как древние боги. Модернизация может изменить Россию, освободить нас от мифа. Миф рухнет, и не исключено, что с ним завалится и Россия. И тогда получается, что Путин – продолжение мифа, культ силы, секс-символ и т.д. А вот Медведев уже другой, и он может стать разрушителем этого мифа, как Чубайс или Горбачев. И кто нужен России, непонятно? Поэтому когда вы задаете вопросы: что делать и кто виноват, мы оказываемся в уникальной ситуации, на уровне каких-то африканских стран. Только там нет такого размаха, ответственности и боеголовок, как у нас. Мы миф, и мы об этом не догадываемся, считаем, будто живем в нормальной стране. И руки, ноги, кажется, ничем не связаны. Но в то же время связаны всеми мифологиями. И на ваш вопрос сложно ответить, так как мы загипнотизированы этим мифом и непредставимы без него. И так как еще много не осознаем, то до ответа нам еще очень далеко.

– Давайте теперь про интеллигенцию, Вы ее во всех своих работах одной рукой по голове гладите, а другой за ухо дерете, и в итоге опять получается, что страна дураков… или я не права?

– Дело не только в этом. Мы живем в стране, где при всей мифологии выработалась очень мощная культура. И в этой культуре Россия блещет. У нас был Гоголь, Достоевский, Набоков… Поэтому, говоря, что вокруг ничего нет, мы обманываем, говоря, что вокруг что-то есть, тоже. У нас все некая видимость. И наша задача понять в этой видимости свое место и сделать его жизнеспособным. Поэтому книжки я пишу не для того, чтобы что-то разрушать или построить, а для того, чтобы показать и одновременно с показом осознать, что именно я показываю. И здесь вылезают разные вещи. Если я берусь за культуру, то много положительных вещей возникает. Если – за комические ситуации, то они становятся комическими, потому что их куча. Писатель на самом деле отражает все по касательной. Так, в «Энциклопедии русской души», когда писал об интеллигенции, которая не могла найти себе места, я не хотел кому-то досадить. Я просто уловил вибрацию всей станы.

– Читала Ваше интервью с Сергеем Довлатовым. Что Вы думаете о довлатовском мифе и его значительном преобразовании с тех пор?

– Я хорошо отношусь к Довлатову. Он замечательный писатель, но абсолютно мне чуждый. У него в текстах все построено на парадоксах и хохмах, которые в принципе мне кажутся ближе к раннему Чехову, чем к позднему, которого лично я люблю больше. Но, с другой стороны, у Довлатова есть тот самый полет, драйв, который говорит, что перед нами писатель. Можно ли сказать, что он от Бога, не знаю, но нечто удивительное в нем определенно было. И я это почувствовал, когда мы с ним общались. Хотя читатель всегда добавляет в текст нечто свое. И не исключено, что русский читатель Довлатову тоже несколько копеек прибавил.

– Достаточно часто в своих эссе пишете о русских и французских писателях в сравнении, еще начиная с Вашей кандидатской про Достоевского. А почему именно такие параллели: Чехов и Мопассан, Достоевский и импрессионизм, Пруст и Толстой… Почему не Толстой и Фолкнер, не Чехов и O. Генри? Или американцы – это слишком мелко? И французская культура ближе?

– Меня всегда интересовала французская литература как форма формы. Наша литература насыщена горячим содержанием. Ты должен обязательно к кому-то примкнуть: то ли к Ивану Карамазову, то ли к Алеше Карамазову, и все время мечешься. У Флобера в «Госпоже Бовари» не надо ни к кому примыкать. Ты понимаешь, что этот мир, как замерзший аквариум, где просто надо все разглядеть. И это иной подход. И потом французская литература мне нравится прозрачностью мысли. В ней нет удушливой вони и туманности, после Декарта она стала картезианской – совершенно прозрачной и этим меня всегда подкупала. С другой стороны, Пруст поразил меня своими субъективистскими ходами, позволяющими увидеть, как благодаря движению сюжета меняется самая фантастическая мысль. Наши-то персонажи как из слоновой кости выдолблены, а там совершенно неуловимые движения. Впрочем, я делал отклонения от французской литературы, когда писал про балладу и Гете.

– Назовите, пожалуйста, несколько имен русских зарубежных писателей, эстетически Вам близких на данном этапе?

– «Эстетически» – для меня не совсем верное понятие. Я представляю по-другому, будто нахожусь в мясной лавке, только вместо мяса там книги, которые имеют свой запах… и поэтому для меня это не эстетика, а физиология, обоняние и обаяние. И по запаху я люблю Кафку. Мне нравится Платонов, я большой поклонник Джойса, Пруста. Однако я переел Набокова и Достоевского. Из имен малоизвестных люблю Добычина, писателя 1930-х годов. А из современных… Мне многое нравится у Уэльбека, хотя он достаточно неровно пишет. Сорокин очень талантлив, особенно гениален в имитации стиля.