– По Вашим книгам получается, что Вы – романтик и прагматик, несколько склонный к пессимизму.

– Прагматик – да. С романтиком – согласен. Собственно говоря, в 1990 году мой переход в политику был тоже связан с определенным романтизмом той поры. Тогда политика не представлялась мне таким уж грязным делом. Были некоторые романтические мечтания. Но вот насчет пессимизма можно было бы и поспорить.

– А как же «Будет ласковый дождь…» – апокалипсис Рэя Брэдбери?

– Это, скорее, романтизм.

– Гибель рода человеческого и случайно уцелевшие умные автоматы, которые продолжают поддерживать иллюзию жизни в доме, куда уже никто никогда не вернется. Ничего себе романтизм…

– Из всего цикла «Марсианские хроники» этот рассказ, наверное, самый сильный и, пожалуй, да, пессимистичный. Меня он покорил в первую очередь великолепным переводом. Кстати, существует распространенное заблуждение (я и сам так думал), что стихотворение написал сам Брэдбери.

– Можно свою образованность покажу? Его, в предчувствии будущих катастроф, написала печальная американская поэтесса Сара Тисдейл еще в 20-х годах прошлого века и через несколько лет покончила с собой.

– Вот и я, как большой любитель разбираться и вникать во все детали, обычно не ограничиваюсь просто чтением. С каждой незаурядной книгой практически всегда связана какая-то история. В этой особенно важно внимание к личности автора перевода. Лев Жданов – виртуозный мастер, благодаря которому наш читатель смог оценить не только Брэдбери, но и Саймака, и Кларка, и «Путешествие на “Кон-Тики”» Тура Хейердала, и Джеральда Даррелла, и Жака-Ива Кусто… Он потомственный переводчик в третьем поколении. Его дед – особая тема. Лев Григорьевич Жданов (Гельман) – сейчас уже крепко забытый беллетрист рубежа XIX–XX веков. Его сочинения были чертовски популярны у либеральной интеллигенции в начале 1900-х годов. Он – предтеча Пикуля, его книги – беллетризированная, но относительно достоверная, основанная на документах история. Я прочитал все его антирусские романы о Польше. Сейчас я заканчиваю книгу «Любовь к орденам», и мне это нужно было для работы.

– У Вас репутация увлеченного библиофила. Откуда такая страсть к книгам?

– Во-первых, у меня врожденное скорочтение. Раньше была еще и фотографическая память. Все пять–семь тысяч книг домашней библиотеки мною прочитаны. У меня есть еще и другая ипостась книжника: не только читателя, но и библиофила. Знаю, чем бумвинил отличается от ледерина и коленкора. Очень люблю на обложке штапель – разве электронная книга способна дать такое тактильное удовольствие? В юном возрасте открыл для себя книги издательства «Академия» и «Искусство». Тогда не было возможности их покупать – страшно дорогие, дефицитные. Зато сейчас восполняю этот недостаток. Первую «Библиотеку приключений» 1956 года почти всю уже скупил. «Военные мемуары» – есть практически полностью, издания по военной технике: танкам, пушкам, кораблям – тоже. У меня не так много редких, совсем древних книг, подобной цели не ставлю, я не собиратель. Но хорошие переплеты ценю. Самые старые – дореволюционные издания Фета и Тютчева, причем Тютчев был куплен у букинистов очень давно, еще моими предками – в бархатном темно-коричневом переплете, бархат даже не высыпался, настолько качественный. Когда приношу очередную книгу, жена спрашивает: «Зачем они тебе?». А я ценю книгу и как произведение полиграфического искусства, и как частицу истории, особенно если нахожу пометки предыдущих владельцев. Отдельная часть моей библиотеки – книги с автографами, дорожу книгой воспоминаний Дмитрия Сергеевича Лихачева с его надписью мне.

– Были знакомы?

– Да. В последние годы его жизни с ним встречался по поводу монументальной скульптуры Петербурга будущего. Я был причастен к установке целого ряда памятников и советовался с Дмитрием Сергеевичем. Он очень трепетно относился к городской среде, и, если он одобрял, для меня это очень много значило.

– Первую книгу помните?

– Научился читать в 6 лет, родители долго не верили, пытались проверять: я должен был пересказать содержание. Помню книгу, по которой меня читать учили, – «Рассказы для детей» Льва Толстого. Помню даже, кто меня учил и где. Летом мы снимали дачу под Ленинградом, соседка по даче и учила. Из тех, что я могу назвать, – Сетон-Томпсон, Чарушин, но больше всего и до сих пор люблю «Ребят и зверят» Ольги Перовской. Я вообще считаю, что дети должны воспитываться на добрых книгах о животных. С той поры у меня искренняя к ним любовь, никогда ни одну зверушку не обижу. И всегда есть песик. А еще помню первую книгу, которую купил сам. В 1966 году я сдал пузырьки в аптеку, заработал 45 копеек и выбрал себе подарок. Это было первое издание первой части воспоминаний Бережкова, переводчика Сталина. Тоненькая такая. Она у меня до сих пор в библиотеке, рядом с другими, более полными выпусками его мемуаров. Вообще я очень рано стал читать взрослые книги, например, мемуары генерала Горбатова. Отсюда любовь к военной литературе. А еще «Люди. Годы. Жизнь» Ильи Эренбурга. Прочитал сразу после выхода в журнальном еще варианте, лет в десять.

– Что ж такого завлекательного для десятилетнего мальчика в книге Эренбурга?

– Родители за ужином обсуждали прочитанное, я, естественно, слушал, вот и стало интересно. Она в то время читалась не только как воспоминания. «Люди. Годы. Жизнь» – это и путеводитель по загранице, прежде всего по Франции, к тому же литературный путеводитель. Там упоминались запретные прежде имена, события, о которых знали только посвященные, – тогда же еще не было Катаняна. Главное для меня – там была познавательность. И плюс ко всему, наверное, еще и стиль. Я восприимчив к чужому стилю.

– Тогда понятно, почему в Вашем списке Паустовский – один из самых тонких стилистов в нашей литературе прошлого века.

– На полке у родителей, естественно, стояло светло-коричневое собрание сочинений Паустовского. Но до него я добрался не сразу. Сначала в руки попал альманах «Тарусские страницы», знаменитый первый и последний выпуск – внушительного формата альбом с березками на суперобложке. Именно в нем я прочитал своего первого Паустовского, стихи Корнилова, Самойлова, Цветаевой. «Судьбу Шарля Лонсевиля» или «Созвездие гончих псов» мне даже перечитывать не надо, знаю практически наизусть. Моя специальность – физика атмосферы и океана, так что книги Паустовского, Колбасьева (замечательный писатель-маринист) близки и по тематике, и по духу – высокая романтика. И это великолепная литература. А я не люблю плохо написанных книг.

– Плохо написанных книг?

– И плохих, и плохо написанных. Я русскую речь люблю хорошую. Равно как и классический английский. Тут влияние и домашнее, и школьное. Когда учился в старших классах, у нас было модно читать на английском и цитировать сонеты Шекспира на языке оригинала. Такой шик особый. Хотя школа была физико-математическая, элитная, таких в Ленинграде имелось всего три. Поскольку я буквально «впитываю» язык и стиль, мне очень опасно читать книги, написанные дурным языком. Сколько-то лет тому назад каким-то неведомым образом я сделался членом Литературной академии и вошел в жюри премии «Большая книга». Честно проглядываю все книги «короткого списка». В романе одного очень популярного, известного писателя вижу фразу: «Как всегда, спустился на лифте, как всегда, закусил ключ». Могу предположить, что, как всегда, в замке застрял ключ, или замок закусил ключ. А получилось – он ключ закусил. Все, точка. После этого я его не читаю принципиально.

– Суровый Вы читатель.

– Требовательный. И к себе тоже. Когда сам пишу о современности – пишу языком 60-х годов прошлого столетия. Иного не знаю и знать не хочу. Вероятно, сказывается наследственность. Мама моя окончила филфак МГУ в 1949-м году. Тогда не было еще факультета журналистики. Он образовался вскоре после того, как она получила диплом. Но мама училась как раз в группе будущих журналистов, у них преподавали такие великие мастера, как Цейтлин, Благой… В Москве, пока не вышла замуж за отца, работала в издательстве «Молодая гвардия», редактировала басни Михалкова, первую книжку Расула Гамзатова. В 1952-м году отец увез маму в Ленинград, где я в марте 1953-го года, спустя несколько дней после смерти Сталина, родился. Потом она много лет трудилась в знаменитом ленинградском «Детгизе», благодаря чему я познакомился со многими писателями, застал в живых маринистов Конецкого, Пикуля, Бадигина, Клименченко; Радия Погодина. Так что по материнской линии я филолог. Все ее толстые университетские учебники по истории литературы – от античной и древнерусской до современной западноевропейской, я использовал при подготовке школьных сочинений. Понятно, что за сочинения всегда получал пятерки.

– Какие темы выбирали?

– На выпускных экзаменах выбрал тему «Военная лирика». Естественно, с раннего детства знаю стихи Симонова, Суркова. Особенно выделяю лейтенанта Алексея Лебедева, поэтому он оказался в моем списке. Лебедев – изумительный поэт, он мало успел, фактически перед смертью написал знаменитое стихотворение «Тебе (Прощание)». И погиб в ноябре 1941-го года на подводной лодке «Л–2». Я почему стихи Лебедева знал с детства – он учился вместе с папой в Военно-морском училище им. М.В. Фрунзе, они выпускники одного курса. Известная фотография курсанта Лебедева – с трубкой, такая же фотография есть у отца. Трубка была одна на весь курс, они все с ней фотографировались по очереди, хотя никто ее не курил.

– Романтизм Николая Гумилёва Вас не захватывает – тут и море, и дальние страны?

– Гумилёвых не люблю. Ни стихи, ни что другое. Я Льва Николаевича знавал и лекции его публичные в ленинградском университете слушал. Но книги Гумилёва мне не близки… и идеи его не близки.

– Идея пассионарности не вдохновляет?

– Я слишком приземленный, слишком прагматичный человек.

Любимые книги выстроены по какому-то принципу? Почему на первом месте Алексей Толстой?

– Критерии отбора были следующие: книги, которые помню почти наизусть, и те, которые время от времени перечитываю. Есть несколько произведений, которые близки нашим собственным семейным хроникам. Скажем, фильмы «Офицеры», «Красная площадь» (не детектив, а про создание Красной армии). И «Хождение по мукам», и «Тихий Дон», и военная тетралогия Константина Симонова – из их числа. Во всех этих книгах, так или иначе, описывается сходная история.

– Как это?

– Семья очень старорусская, служивая: два царских генерала. Я держал в руках подлинные документы. Мне сопутствует архивное счастье – когда открываешь огромную папку на той самой, единственной нужной странице. Благодаря этому удалось докопаться в своих корнях до начала XVII века. И по Чуровым, и по Брежневым-Балбековым (девичья фамилия мамы – Брежнева). Балбековы – один из пяти самых знатных татаро-монгольских родов, призванных на службу. Царь Василий Шуйский не доверял русским в смутные времена и создал свою личную гвардию из татарских мурз. И они действительно его не предали. Они просидели с ним при осаде в Кремле до тех пор, пока он добровольно не сдался. Когда на царство пришел Михаил Федорович Романов, чтобы объединить мир, он наградил всех, кто проявил мужество и героизм в войне против поляков при всех своих предшественниках, в том числе и при Василии Шуйском. Начиная с 1617-го года появляются его указы о даровании вотчин для награждения «за осадное сидение в Кремле при царе Василии Шуйском». Балбековы получили домодедовскую вотчину при одном условии – должны креститься. Они так и записаны в указе – «новокрещены». Дальше все служили. Рейтарский офицер в начале петровской эпохи, потом писарь в Военно-морском флоте при Петре. Александр Анисимович Балбеков во время русско-турецкой войны командовал трофейным турецким галиотом на Дунае, вышел в отставку при Екатерине II капитан-лейтенантом. Сын его, Алексей Александрович Балбеков, достиг генеральских чинов как раз перед русско-польской войной 1831 года. Имел 13 детей, из них 12 – дочери. Одна из дочерей вышла замуж за полковника Брежнева, а полковник Брежнев потом тоже дослужился до генерала, его сын стал артиллеристом-полковником. В свою очередь, его сын, мой дед – поручик, в 1918-м добровольцем пошедший в Красную армию, стал советским генералом. А его дочка вышла замуж за капитана 1-го ранга Чурова и родила меня. Ну, а Чуровы – новгородцы с немецкими корнями. В начале XVII века два брата Рудели, тогда в Европе был очередной голодный год, пришли наниматься в богатую Россию к новгородским купцам – охранять. На местном диалекте охранник – чура. Женились, естественно, на русских, дети кто? Чуровы дети. Вот так и завелись у нас Чуровы.

– Для Вас литература и реальная жизнь, даже история собственной семьи, материи, как бы поточнее сформулировать, близкие, «взаимоперетекающие»?

– Самое точное определение по аналогии с книгой Марии Иосифовны Белкиной – скрещение судеб. Все это история России – и у Шолохова, и у Алексея Толстого, и в «Капитальном ремонте» Леонида Соболева, в стихах Симонова, и в судьбах твоих родных людей и знакомых. Все переплетено и связано. Книги всегда связаны с людьми, которые их подарили или были знакомы с авторами. Это, в свою очередь, влияло на мои интересы и, в результате, на всю жизнь. Скажем, одна из первых подаренных мне книг, которую я отлично помню, – пятый выпуск «Мира приключений», такой большой зеленый коленкоровый (интересно, кто сейчас знает, что это такое) том. Там на обложке черепаха утаскивает звездолет в болото. Книга так подействовала, увлекла, захватила, именно с этой книги началось мое увлечение этим жанром. А с автором «Звездоплавателей» Георгием Мартыновым познакомился на семинаре Бориса Стругацкого.

– Почему у Вас только ранние Стругацкие?

– Я ходил на знаменитые семинары Бориса Натановича Стругацкого, познакомился практически со всеми фантастами. Для меня не существует Стругацких по отдельности. Мне кажется, соотношение двух разных жизненных путей, двух разных биографий – один фронтовик, военный переводчик, другой типичный петербургский астроном – оба интеллектуалы – до поры до времени давало великолепный сплав высокой литературы. У них всегда был крепко сколоченный сюжет, все концы сведены. То, чего нет уже в поздних вещах. А «Понедельник начинается в субботу» – самое любимое. Есть первое детгизовское издание с классическими иллюстрациями. Мы же физики! Наизусть знаю: «Выбегалло забегалло?» или «В углу кабинета стоит великолепно выполненное чучело одного старинного знакомого Кристобаля Хозевича, штандартенфюрера СС, в полной парадной форме, с моноклем, кортиком, железным крестом, дубовыми листьями и прочими причиндалами. Хунта был великолепным таксидермистом. Штандартенфюрер, по словам Кристобаля Хозевича, – тоже. Но Кристобаль Хозевич успел раньше», «Совершенно секретно. Перед прочтением сжечь». Эта книга формировала мировоззрение людей, которые собирались поступать на физфак.

– «Человеческую комедию» осилили полностью, все 139 произведений?

– Почти наизусть знаю всю. Светло-коричневое собрание сочинений Оноре де Бальзака у меня на полке стояло с детских лет. Самое ценимое – «Шуаны». Вообще читать Бальзака надо подряд, в той хронологии, как они писались. «Человеческая комедия» – историческая картина тогдашней Франции. Я ее воспринимаю как единое гигантское полотно, где есть сквозные герои, где есть развитие. Вообще люблю продолжения. Люблю книги с точной топографией. Скажем, прекрасные французские детективы Лео Мале – каждый роман посвящен одному из районов Парижа, их надо читать только с картой. Или у Джона Диксона Карра – то же самое по Лондону. Ранний Акунин – по Москве, правда, с искажениями получается. Но Хитровку я облазил, Хитровка у меня вся «зафотографирована» и по Гиляровскому, и по Акунину, все пройдено пешочком без всяких путеводителей.

– Дюма не любите?

– Почему? Где «Три мушкетера»? С мушкетеров начиналось! Добавьте обязательно в список! Можно даже на первое место поставить. Но во Франции от Парижа «Трех мушкетеров» остался маленький кусочек – район Маре. Там, правда, сейчас несколько специфическая атмосфера, но мне на это плевать. Я захожу там в любой бар, беру с оцинкованной стойки сидр или пиво и никому до меня нет дела… Только это и не разрушено бароном Османом.

– Книги Ганзелки и Зикмунда чем хороши?

– Опять же – из детства. Изумительные книги! В них не только очень живое описание стран, но еще и масса технических подробностей.

– Топ Гир отдыхает?

– Не сравнить. Авторы начали в 1947 году, сразу после войны. Они проехали полмира, одолели самые сложные места на знаменитой серебристой «Татре–87» – обычной городской заднеприводной машине. Я ее видел в музее техники в Праге. Я много читал книжек о путешествиях. Потом познакомился с Джеральдом Дарреллом, когда он приезжал в Петербург. Была возможность с ними со всеми общаться – я же был зампредом комитета по внешним связям, как раз отвечал за гуманитарное сотрудничество. С Туром Хейердалом лично был знаком.

– Ну и как впечатление?

– Совпадало. Самое сильное – от Тура Хейердала, уникальный человек. В еще одной моей новой книжке «Путешествия в ХХ век» будут три главы: Марокко, Монголия и Латинская Америка. Когда был в Перу вместе с Президентом Медведевым, у меня освободился день, и я поехал в Кальяо посмотреть место, откуда стартовал плот Кон-Тики. Там есть музей небольшой.

– По контрасту – «Пигмалион»?

– Бернарда Шоу люблю. Он такой язвительный. «Пигмалион» – любимейший, знаю все варианты во всех постановках. Один раз смотрю на русском, один раз смотрю на английском, потому наизусть знаю и то, и другое. Довелось посмотреть первый акт в Лондоне…

– А остальное?

– С губернатором Яковлевым ездили в Англию, как раз пошли смотреть мюзикл «Моя прекрасная леди» в Друри-Лэйн. Но пришлось в антракте уйти на протокольное мероприятие.

– Вот в чем ужас чиновничьей жизни.

– Да. На ужин с принцем.

– Жюль Верн?

– Ну, ежику понятно. Но именно «Таинственный остров».

– Больше, чем «Капитан Немо»?

– Больше. В «Таинственном острове» все практическое: как обживаются, как строят корабль… То же самое у Майн Рида в романах о приключениях семьи бура в Африке подробно рассказано, как приручают диких ослов квагг… Познавательно. А «Квартеронка» – романтично.

– «Исторические хроники» Шекспира?

– Интерес начался со знаменитого спектакля «Генрих IV» в БДТ. Посмотрел, взял в библиотеке – все исторические хроники в одном здоровом томе.

– Кто Ваши коронованные любимцы – и с литературной, и с политической точки зрения?

– Генрих IV и Ричард. Британский фильм про Ричарда III мне очень нравится. История войны Алой и Белой роз гораздо интереснее у Шекспира, чем у Басовской.

– Богомила Райнова сейчас кто-то станет читать?

– Интересный писатель, необычная для социалистических времен проза, без излишней идеологии, опять же, с очень детальным описанием заграничных стран и городов. И главный герой Эмиль Боев чем-то напоминает Джеймса Бонда. Бонд же тогда был недоступен нам. Я даже не слышал про агента 007 до поры до времени, пока первые фильмы не появились. Люблю старые фильмы про Бонда. До «Золотого глаза» – это безобразие я лично наблюдал в Петербурге, даже немножко ему содействовал. Считаю, что Собчак совершенно зря разрешил съемки на улицах Петербурга. А Богомил Райнов был в свое время нашим Яном Флемингом. Он, безусловно, классик приключенческой литературы. Сужу по Интернету – там тысячи скачиваний.

– На халяву-то…

– Я категорический противник авторского права. Я бы эти значки © и ® порубил. Считаю это недостойным. Многие сейчас вынуждены иллюстрировать свои книги знаете как? Портреты берут с монет или купюр. Потому что пока считается, что купюры и монеты – общее достояние.

Ремарк?

– Да, Эрих Мария Ремарк. «Три товарища». Последняя сцена – продажа автомобиля, для того чтобы дать деньги на лечение Карла… Катарсис! Это лучше Олдингтона.

– Хемингуэй?

– Наиболее мне близки «Острова в океане», его поздняя работа. Правда, портрет Хемингуэя в свитере на стену никогда не вешал, хотя имя для меня исторически значительное. Значимое настолько, что, оказавшись в Чикаго, я не мог не поехать в пригород Oак Park, где он родился. Спросил на всякий случай у двух подряд полицейских, безопасно ли туда ехать белому человеку, и отправился туда – один, на обычной подземке, поздно вечером. Сошел с метро, чуть углубился, и неподалеку от дороги увидел дом – в колониальном стиле, с башенкой, похож на дачу старую под Зеленогорском. Было темно, фотоаппарат не брал, пришлось делать зарисовку. Я потом очерк написал и этим рисунком проиллюстрировал в «Литературной газете». Рассказываю так подробно потому, что всегда хотел путешествовать и реализовал эту мечту.

– Мечты сбылись, но все-таки пессимист, как минимум, – скептик.

– Скептик – пожалуй. Ну, а если вернуться к Брэдбери, думаю, что смысл рассказа «Будет ласковый дождь» не в безысходности, а в гуманизме. Знаете, как я понимал это в свое время? В русле той, другой фантастики, на которой вырос. В духе «Звездоплавателей» Мартынова, в духе Стругацких.

– Земля, прощай!..

– Чтобы человек вышел в космос и освоил другие миры. Чем шире мы распространим свою площадь существования, тем больше шансов спастись. Я и сейчас считаю, что нам без выхода в дальний космос развиваться невозможно. Действительно, Земля – хрупкая экосистема, зависящая от одной-единственной звезды – Солнца. Почему сейчас ученые так интенсивно ищут похожие на Землю планеты, звездные системы, пытаются на Марс посмотреть и глубже заглянуть? С дальних планет легче стартовать к другим галактикам. Все в совокупности представлялось мне реальной перспективой развития человечества. Так что у Брэдбери не чистый реквием. В «Марсианских рассказах» люди, переселившиеся на Марс, потом вернулись на Землю и стали ее восстанавливать.

– Какие из любимых книг перечитываете?

– Практически все. В мемуарах Игнатьева и Крылова каждый раз открывается что-то новое, потому что я уже больше знаю окружающее пространство. Другие книги перечитываю для того, чтобы восстановить свой собственный стиль. Заметьте, все они написаны очень хорошим языком или в исключительно хороших переводах. Даже Ольгу Перовскую с полгода назад перечитывал. Про осликов и прочее.