Он уже давно стал признанным мастером, классиком нашего кинематографа, не превратившись при этом в пафосного и забронзовевшего мэтра. При всем внешнем аристократизме в нем нет-нет и мелькнет бородатый, длинноволосый и джинсовый юноша с бунтарским характером, коим он в конце 70-х начинал свою киношную деятельность в роли ассистента режиссера на Свердловской киностудии. Хотиненко все снимает азартно, открывая новые грани и малоизвестные страницы в жизни великих личностей и в их великих произведениях. С Достоевским режиссера связывают особые отношения, которые, он считает, случились по воле судьбы. А вот фильмы о Ленине: телевизионные «Демон революции», «Меморандум Парвуса» и только что вышедший полный метр «Ленин. Неизбежность» он называет логическим продолжением «Бесов» Достоевского.

— Владимир Иванович, удается ли вам сегодня открывать книгу не по работе, не в качестве материала для съемок?

— В последнее время я, ко всему прочему, стал возглавлять в Кинофонде сценарное жюри, и меня постоянно грузят работой студенты, так что читаю постоянно, но для души очень редко, трудно найти на это время. Намечено прочитать кое-какие книги, например, новую «Душа моя Павел» Варламова. Из развлекательной литературы очень люблю Стивена Кинга. Но, кстати, у него есть и другое, например, «Мизери», это очень серьезно и при этом лихо написано, а «Долорес Клейнборн» — просто замечательная литература. Для меня Кинг еще и полезен, потому что у него кинематографическое мышление. Всех наших интересных современных писателей: и Захара Прилепина, и Виктора Пелевина, многих, читаю. Пытаюсь держаться в курсе дела.

— Кто из новых писателей особенно нравится?

— Федор Михайлович Достоевский (смеется). Я серьезно говорю, не для проформы. Можно сказать, это у меня настольная книга. В частности, «Братья Карамазовы». Могу открыть на любой странице и упиваться текстом.

— В нашем с вами интервью еще до съемок «Бесов» вы говорили, что если бы и замахнулись на какое-то его произведение, то взялись бы за «Карамазовых». А сняли «Бесов». Почему?

— Во-первых, до этого «Карамазовых» снял Юра Мороз. Во-вторых, думаю, все произошло промыслительно, и «Бесы» очень кстати пришлись ко времени. И к фильму о Ленине все сложилось в цепочку. Всю эту историю о Ленине можно было бы назвать «Бесы-2», например (смеется). На сегодняшний день, с моей точки зрения, самый актуальный вопрос — экологический, потому что не понадобится никаких войн, мы просто погибнем под грудой мусора, а на втором месте – то, чем занимался Владимир Ильич Ленин. Мы видим сейчас, что во Франции творится, Крышечка у этого котла уже постукивает, он закипает и вот-вот взорвется. Но я думаю, таково перманентное состояние общества, потому что социального равенства быть не может, и этот конфликт неистребим, и сегодня он достиг совершенно невероятных, чудовищных масштабов. Да он и не исчезал, просто его научились маскировать везде. Общество стало более манипулированным, благодаря технологиям. Но, к сожалению, в природе человеческой заложено что-то такое, что не позволяет договариваться. Федор Михайлович доскреб до донышка в этом. И вроде умом все всё понимают, а на деле — никак. И ничему не учат ни история, ни опыт, ни искусство, ни литература. Все это лишь помогает отдельному человеку спастись в нашем мире. Сегодня сентиментальность в хорошем смысле слова и чистота человеческих отношений истончились до толщины чипсов. Какие кухни, где это все? В основном, все захватила суета.

— Когда вы готовились к фильму о Ленине, какие-то его труды тоже читали?

— Я с детства его читал, мы же и в школе это проходили, даже почерк его копировал (Смеется). Он у меня немного ленинский и сейчас. Но я не специалист по ленинским трудам. Меня интересовал его портрет, впечатления о нем людей, его ближайшего окружения, что за человек за этим стоит, а не мыслитель. На какой-то передаче Женю Миронова спросили, читал ли он Ленина, на что он ответил: «Апрельские тезисы» (Смеется). Нельзя объять необъятное, это совершенно разные вещи. Кстати, порой гениальные люди производят впечатление растяп, недотеп, идиотов даже, а у них мощные мозговые процессы идут. Но меня интересовало, как человек жил каждодневно, из чего это все выросло и есть ли оно в нашей природе. На самом деле чуть-чуть Ленина есть в каждом из нас. Мне удивительно, когда о нем говорят как о прошедшем времени. Ленин – абсолютно современная фигура, причем такого масштаба, что точно не может просто взять и исчезнуть.

— Что вы читали тогда: письма, мемуары?

— Меня, прежде всего, интересовали воспоминания тех, кто его окружал, в том числе тех, кто ехал с ним в том самом поезде с «пломбированным вагоном» из Цюриха в Петроград, когда он узнал о Февральской революции. Немцы в него не входили, а Ленин с товарищами не выходили, им даже занавесок на окнах сказали не поднимать, вот в этом и заключалась «пломбированность». Добрались до Швеции, там Ленин в Стокгольме наконец, пошел в магазин, ему купили костюм — ведь из Швейцарии он уезжал в альпийских ботинках — и поехали дальше…

— А где вы все это находили?

— Сейчас все есть в Интернете, не надо даже в библиотеку идти. Я мог ехать в машине и в пробке набрать: «Воспоминания Елены Усиевич», и через минуту читал их. И оттуда мы взяли замечательную деталь с флажком. У нее был красный девичий платочек с вышитым серебром на уголке названием швейцарской деревни Шампери, а у ее мужа — альпийская палка. Она привязала на палку платочек. Ленин обогнал сани, чтобы возглавить процессиЮ. И, объезжая ее сани, не глядя, протянул руку. Усиевич вложила в нее свой импровизированный флаг, и Ленин с ним въехал на территорию России. И вот эта жалкая процессия с жалким флажком становится зерном, из которого вырос другой мир! Такую сцену невозможно специально выдумать. Интересно, что на одни и те же события один человек оставил один взгляд, а второй — совершенно другой. Мне важно было понять характер, даже природу выражений, я постарался найти источник его любимого обращения «батенька».

Хот. 8

— Нашли?

— Не точно, но косвенно нашел. Во времена его юности популярна была то ли пьеса, то ли книжка, где один из персонажей употреблял это мусорное словцо. Но оттуда он это взял или нет, не знаю, никаких свидетельств не сохранилось. Для меня ничуть не менее важны такие свидетельства, как, что, сколько стоило, что они ели, как жили, потому что мы иногда забываем об этих вещах, и они лишают личность человеческих примет. Они за границей, питались в дешевой студенческой столовой. Даже означена цена супа и картошки, которые они брали и многое другое. Из этого и состоит человек, а Ленин был очень живым. Тем более, к этому раньше совсем не подпускали, а вот к мыслям допускали всегда (Смеется). Вообще было бы интересно, если бы в учебниках истории, когда мы учились, были эти детали, а не глупости типа поэмы «Ленин и печник». Возможно, что-то и поменялось бы.

— Когда вы готовились к «Достоевскому», тоже очень много литературы о нем перелопатили. Что оказалось самым важным или любопытным?

— Такая же история – человек, детали. Единственное, что сам Достоевский очень рассеян по своей литературе, по персонажам. Он присутствует практически везде в том или ином качестве, не считая «Игрока». Конечно же, интересно было, как его видели окружающие люди. Однажды мне задали вопрос: «А могли бы вы подружиться с Достоевским?», и я сказал: «Нет, скорей всего». Несмотря на мою бесконечную любовь и уважение к нему. Он был непростой человек, думаю, по-своему вздорный. Так же, как и Чехов, между прочим. Да все они были с прибамбасами. Толстой разве нет? Иногда один факт или одна деталь, казалось бы, незначительная, дает ключ к пониманию человека. Общеизвестно, что Достоевского каторга сформировала, его мировоззрение, но многое от физиологии идет, человек же из плоти. Но представить себе, как четыре года в кандалах проходить, невозможно. И я подробно снимал технологию, даже как они в бане раздеваются, чтобы народ врубился, что же это такое. Когда-то еще в давние времена я оказался на Капри и когда увидел виллу – дом Алексея Максимовича Горького, то многое переосмыслил. Сохранилось столько подробностей, например, Ленин пишет: «Закатиться бы к вам на Капри, пить белое сухое вино…». И все это: вкус хорошего вина, и самый дорогой дом на Капри пролетарского писателя Горького (Смеется), уже дает тебе пищу подумать о чем-то.

— А не было ли желания снять фильм о жизни Толстого или Чехова?

— К сожалению, я видел чуть-чуть материала Марлена Мартыновича Хуциева про Чехова и Толстого, он не успел его снять, и меня это так поразило! Не знаю, доделают ли фильм, хотелось бы хоть в каком-то виде это увидеть. Так что, наверное, в определенных обстоятельствах можно было взяться за картину о каком-то писателе, но все равно нужно, чтобы для этого звезды сошлись так. Сейчас у меня даже на горизонте ничего такого нет, а хотел бы я сделать «Великий поход за освобождение Индии» по сценарию Валерия Золотухи. Много лет назад мы затевались на это, натуру уже в Непале выбирали, но потом случился кризис, и мы сняли «Мусульманина». Это вымышленная история, но когда машинистки в те времена печатали сценарий, они абсолютно верили всему, думали, что это самая большая тайна — как Первая конная армия ходила освобождать индийский народ от английских завоевателей. Потрясающая фантасмагория, а какой там Сталин и Ленин!

— А с кем из великих писателей вы бы хотели дружить, к кому испытываете симпатию как к человеку?

— Это абстрактный вопрос, потому что для дружбы нужны определенные обстоятельства: совместное детство, школа, еще какое-то обучение, может быть. Бывают случаи, когда во взрослом возрасте появляются друзья, сходятся в определенном интересе. Хотя мне кажется, это все равно не дружба. Она же вырастает из чего-то, растет, а внезапно может случиться любовь. Я практически всех писателей понимаю и иногда жалею Чехова, Бунина, Толстого. К слову сказать, Сергей Аполлинариевич Герасимов в своем фильме замечательно его сыграл, там есть сцена в поезде, где Толстой ест супчик, там нет даже никаких слов, но Герасимов как-то так в образ вошел, ему самому недолго жить оставалось, что это было невероятно пронзительно. Я, общаясь с ним, сказал ему про этот эпизод. Но вообще писатель – это в некотором смысле орудие, некоторые известные авторы были просто мерзавцами, а писатели они замечательные.

— Когда к вам впервые попала книга «Преступление и наказание»?

— В школе, как и большинству, думаю. Я понял, что да, это великий писатель, но в принципе, остался к нему равнодушен. И я мог бы и не узнать Достоевского, если бы судьба не подарила мне возможность заниматься фильмом о нем и по нему.

— Есть ли в вашей жизни литература иронического плана?

— Гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки», все детство прошло с ними. Так ярко, сочно это написано, что просто слюнки текут. Сам Гоголь с такими демонами был, что ни в сказке сказать, ни пером описать (Смеется).

— Удивительно, как человек с таким характером мог писать такие комедии, как «Ревизор», «Женитьба», да и роман «Мертвые души»…

— С такой внешностью даже (Смеется). Причем он все писал в Италии, самое значительное написано в Риме. Я проходил его маршрутом от дома до кафе «Греко», оно уже тогда было, пил кофе там. Иногда так приятно подержаться за какой-нибудь бордюр и думать, что именно он же и был тогда, и Николай Васильевич стоял, облокотившись на него.

 

— А какими произведениями вы зачитывались?

— В детстве Фенимором Купером, это же благородство и яркие характеры, мы играли «в индейцев» — лук, стрелы и головной убор из куриных перьев, и фантастикой, хотя выбор был достаточно ограниченный. Помню, как в советское время появился первый перевод книжки Стивена Кинга «Темная зона», это такой бестселлер был, вся интеллигенция читала. А потом узнали, что он, оказывается, коммерческий писатель, пишет страшилки, и сразу он стал нерукопожатным, а у него очень много серьезной литературы. Я не испытываю никаких комплексов по поводу того, что мы росли на «Тимуре и его команде» и «Голубой чашке» Гайдара, на «Алых парусах» и «Молодой гвардии». Во всех этих ценностях я не разочаровался ни на мгновение. А когда стали уже печатать другое, то долгое время, пока я учился в архитектурном, было повальное увлечение экзистенциалистами: и Камю, и Кафкой, и абсурдистами Ионеско и Мрожеком. Если ты не читал эти книжки, считали, что с тобой не о чем разговаривать. Это было признаком интеллигентности. В этой череде писателей мне ближе всех был Камю. Я прочел «Постороннего» и… чума! Потом был период Воннегута. Читал, естественно, в переводе, а моя дочка, которая хорошо знает английский язык, говорит, что это два разных писателя, Воннегут на английском и на русском, перевод был просто блестящим. Вдруг, помню, Гофман влетел в мою жизнь. Писал в архитектурном институте реферат по романтикам, нырнул в его мир, и до сих пор это чувство во мне. Главное, что фантасмагоричность и сюрреализм совпадали с моим мироощущением. А вообще мы в отличие от зарубежных друзей, которые из наших писателей знали только Чехова и Достоевского, много их литературы читали, так что было о чем поговорить и с испанцем, и французом, и немцем, и англичанином. У нас даже троечник и то хоть одну книжку английского ил французского классика читал.

— Когда вы в юности познакомились с Никитой Михалковым, он вас не увлек какими-то писателями, книгами? Помните, у Петра Тодоровского в фильме «По главной улице с оркестром» продавщицы из книжного магазина говорили герою Гафта: «Мы по вашему списку так и пошли…»

— Не знаю, наверное, я немного по-другому стал относиться к Чехову. А когда Михалков снял «Обломова» и «Пять вечеров», у меня и к этим вещам изменилось отношение, стало более пристальным. Я же работал на этих фильмах, экипаж Штольцу доставал в городе Таллин (Смеется). Володин мне очень интересен, у него драматургия тонкая, а как человек он какой-то невероятный, по-своему нелепый. «Пять вечеров» — пронзительная история. Вообще у нас в стране были свои киношные и литературные традиции, но они, к сожалению, исчезли. У нас появилась американская форма записи. Но мы все равно не можем полностью американизироваться, да и денег на это нет, а свое потеряли, потому что у нас всякий драматург писатель был. Мы все, более или менее образованные, сотканы из русской литературы. У нас есть такая косичка из обстоятельств, персонажей, что и вообразить без этого российского человека невозможно.

 

Электронная версия материала, опубликованного в №1-2 журнала «Читаем вместе» за январь-февраль 2020 года 

Интервью: Марина Зельцер