Книги жизни Владимира Хотиненко

Пушкин А. «Капитанская дочка»

Гоголь Н. «Мертвые души»

Купер Ф. «Оцеола, вождь семинолов»

Лондон Дж. «Тропою ложных солнц»

Гайдар А. «Тимур и его команда»

Гофман Эрнст Теодор Амадей. «Крошка Цахес по прозванию Цинобер»

Шолохов М. «Тихий Дон»

ТорнтонУайльдер. «Мост короля Людовика»

Камю А. «Посторонний»

Бунин И. «Митина любовь»

Астафьев В. «Ода огороду»

Распутин В. «Прощание с Матерой»

Достоевский Ф. «Братья Карамазовы»

Кинг С. «Долорес Клейнборн»

Варламов А. «Мысленный волк»

 

– Давайте начнем с наиболее ярких юношеских впечатлений.

– «Капитанская дочка»! Тут нет ни малейшего сомнения – самое сильное, яркое и не проходящее.

– Помните, где и как первый раз она была прочитана?

– Вот буквально – как и когда, сразу признаюсь, вспомнить не могу. Знаете, почему – мне кажется, эта книга была в моей жизни всегда. Как воздух, как закат и рассвет. И даже не думаю, что это важно, когда именно я первый раз прикоснулся к этому пушкинскому тексту. Главное – то сногсшибательное, сумасшедшее впечатление, которое осталось. Очень важно, когда ты в раннем возрасте открываешь какую-нибудь книжку, чтобы она не легла на неподготовленную почву. Иначе может не зацепить и тогда – не прорастает. Мы говорим о «Капитанской дочке», потому что она проросла. Она ведь очень простая, и притом просто фантастически написана. Потом, это все-таки поэт написал прозу. Иногда это бывает сложно, а тут… Как раз тот случай, с которым сейчас многие попросту не справляются  – взять и рассказать историю. Причем не абстрактно, приблизительно, а со знанием дела, с изучением деталей, времени и места, в данном случае истории Пугачевского бунта. Это история потрясает, хотя бы потому, что это, в первую очередь, история любви. Вот вы задали вопрос – когда впервые прочитал? Да мне совершенно неважно, когда. Могу даже пошутить и сказать, что вчера, я каждый раз читаю ее, как в первый раз – с удивлением, восхищением, каждый раз трогает. Недавно смотрел хорошую старую экранизацию и тоже не мог оторваться.

– Но почему, скажем, не «Повести Белкина», «Евгений Онегин» или лирика, а именно «Капитанская дочка»?

– По внешнему ряду там, может быть, все и просто, а всерьез мощно. Во-первых, по тем временам почти диссидентство: взять и рассказать про бунтовщика, про врага государства – про Пугачева. Рассказать, в общем-то, с явной симпатией, упомянуть какие-то человеческие детали – заячий тулупчик, например. А какая интрига, какой придуманный сюжет замечательный, причем, подчеркиваю, очень простой сюжет, не замороченный, а какие ясные характеры, какие чистые люди! Даже Швабрин. Хоть и мерзавец, но даже у него есть какие-то принципы. А комендант крепости Иван Кузьмич Миронов с супругой –наивные, добрейшей души люди. Сколько в этом всем чувства, эмоций. Я тут не удержусь, просто не могу не постенать чуть-чуть: подобного рода материи уходят из современного мира, из искусства и литературы – человек, красота человеческая в разных-разных, всевозможных проявлениях. Вообще понятие красоты вытесняется. Когда банка консервная и «Джоконда» – одно и то же, это, простите, путаются карты.

– Вместо красоты – дизайн?

– Да. Поменять название – на здоровье, готов любоваться Энди Уорхолом, который вполне замечательный человек. Вопрос другой – не так все просто, когда вытравливается представление о великодушии, благородстве поступков… Хотите забавный пример? Помните, конечно: «Мороз и солнце – день чудесный…». Один художник, он, правда, авангардист, но хороший художник, шутил по этому поводу: ну что, мороз и солнце – день чудесный, тут все как-то просто. Вот если бы написал, мол, «мороз и солнце, подрались два японца», вот это сразу становится интересно. А просто «мороз и солнце» – все слишком ясно. Но, продолжает, за этим «мороз и солнце, день чудесный» слышится хруст снега, это фантастически чувственная примета мира, данная с любовью, без агрессии к миру. Хотя жизнь Александра Сергеевича была непростая: ссылка, унизительное камер-юнкерство… Пушкин для меня – эстетический идеал. Прекрасное в простом. Поэтому, наверное, не очень удается его переводить. Поэтому он, может, не столь популярен за границей, как нам бы хотелось. Достоевского тоже не понимают, но там сюжет всегда, интрига. Достоевский вынашивал сюжетцы, да еще какие! А у Пушкина все просто.

– Почему же Вы тогда не «Капитанскую дочку» снимаете, а «Бесов»?

– Ну и что? Это обвинение, что ли?

– В какой-то степени да.

– «Капитанскую дочку» до меня уже сняли, чего я буду… Уже даже, как минимум, дважды ее экранизировали. Есть старая картина, и потом еще Прошкин-старший экранизацию делал.

– Это к вопросу о простоте. «Капитанская дочка» – простая, прозрачная история, а Вы «Бесов» снимаете…

– Да, я снимаю «Бесов». И люблю Достоевского. Сейчас, когда меня спрашивают про любимого писателя, я называю – Достоевский. Если бы меня пять лет назад об этом спросили, я бы, конечно, назвал кого-то другого. Сейчас, безусловно, Достоевский, потому что у него прозорливость запредельная. Причем долгое время я был к нему совершенно равнодушен. В школе, как всегда у нас, не объяснили. Ну да, великий и угрюмый… Чего он там? А, играл, в казино играл, на каторге был. Сказали – гений, мы и согласились: да, гений. И отложили томик в сторону, уже больше не вспоминаем. Сейчас запустите меня в любой класс, в 9-й, 10-й, к восьмиклассникам даже нормально,я их за те самые 45 минут академических смогу заинтересовать так, что они прочитают Достоевского совсем по-другому. Я уже знаю его и люблю так, что смогу рассказать персонифицировано. Пари могу заключить. Даже сначала не про Достоевского буду говорить, а про Пушкина.

– Как-то мы очень резко перескочили от «Капитанской дочки» к «Бесам»…

– И совсем не зря! Ведь Федор Михайлович Достоевский Пушкина «вытащил» наружу, вообще-то говоря. Этот знаменитый вечерок случился, когда была произнесена знаменитая речь Достоевского о Пушкине. Что тогда студенчество говорило? Да ну, был такой Пушкин, но он не Некрасов. Некрасов – это да! Некрасов – это человек! А про Пушкина тогда считали, что онпусю-мусю всякою писал, любовную лирику. А Федор Михайлович расставил все по местам, да еще так страстно, так темпераментно и, главное, так убедительно. Так что совсем не случайно я скакнул сразу от Пушкина к Достоевскому.

– А в литературных вкусах и пристрастиях ничего случайно не бывает. Взаимосвязи, правда, случаются неожиданные: у нас после «Капитанской дочки» и Достоевского резкий поворот в сторону Майн Рида.

– Да, вильнув в сторону Достоевского, мы уходим к Майн Риду. Это детство, тут все легко – про индейцев же. Я назвал «Оцеолу» как одну из любимых книг, а мог бы еще десяток названий привести. Мы в индейцев играли, книги перетекали в нашу детскую жизнь. Тогда что читали, в то и играли. Я бы сказал, что с этими индейцами в нас проникли бациллы благородства и справедливости, желание заступиться за слабых и сражаться за правду.Я понять хочу, нынешние мальчишки через Бэтмена то же самое получают? Черт его знает. Мы-то получали образцы правильного отношения к жизни и людям тоже не из русских сказок. Хотя их тоже читали, знали, проходили

– Но в богатырей почему-то не играли?

– В богатырей?

– В Илью Муромца, Добрыню Никитича…

– Ну, не совсем так. Крепостистроили, мечи делали… Нет-нет-нет, мы играли! В городе Славгороде Алтайского края играли. Но чаще, точно, играли в индейцев и мушкетеров. Вот что до сих пор досадно: все хотели быть мушкетерами, собирается человек 20 пацанов, и все хотят быть мушкетерами благородными, а гвардейцами кардинала никто не хочет. Если мне удавалось сколотить компанию из пары-тройкипацанов, мы становились гвардейцами. В реальности было наоборот: гвардейцев много, а мушкетеров четверо. У нас же – четверо гвардейцев, за которыми гонялись мушкетеры. Мир индейцев, мир мушкетеров – он романтический. Из него потом человек вырастает. Это основа устройства мира, система координат, которая потом помогает ему жить. Добро – зло, в конце концов. То есть то, на чем мир строится. Если это все исчезнет, он рухнет.

– «Прощание с Матёрой»?

– Надо достаточно хорошо понимать время, в которое «Прощание с Матёрой» было опубликовано. Это было время больших писателей: Астафьева, Белова, Распутина… Я жил во все времена – и в «застой», и в «перестройку», поэтому очень хорошо представляю себе тогдашнюю ситуацию. Да, ограничения определенные были, пробиться, может, было непросто. Но большая литература, большое кино пробивались. В это время снимается «Андрей Рублев» Тарковского – великая картина на все времена. В этом время пишется «Прощание с Матёрой» (сейчас реальные события того времени порой закрываются мифами,тогда же меня эта история пробила абсолютно). Драматизм «Прощания с Матёрой», показывающий, как исчезает твой мир, твоя история, необычайно велик. Мы же не всегда даже можем это ощутить. Можем только, как здесь, благодаря такой великой литературе, соприкоснуться с этой потерей, которую мало кто из нас переживал реально. Мы можем уехать из города детства или поменять место жительства, но когда это происходит вот так безвозвратно, исчезает навсегда–совсем другое дело. Мы вообще за это время стали просто чудовищно привычны к злу! «Ода русскому огороду» Астафьева про тот же мир, который гибнет с «Матёрой». Он вырос у Астафьева в «Оде..» и насильственно уходит в небытие у Распутина. По языку – наслаждение. Одна из лучших книг о доме, об ощущении родного дома… Кроме того, там не безнадега, вот что самое замечательное. Все гибнет, все умирает и возрождается. Естественный  круговорот. Печаль, но печаль поэтическая, вне всякого сомнения. В этом был какой-то высокий смысл. Вообще в потере человек порой открывает больше, чем в приобретении.

– В потере обретение, в конфликте – развитие, настоящая литература всегда настраивает на философский лад.

– Я глубоко убежден, потому что приобретение ослепляет и практически ничего не дает. Приведу характерный пример, я студентам его всегда рассказываю. Люди посмотрели картину, подходят и поздравляют: «Как здорово ты снял, замечательное кино!». И разговор пресекается, а о чем дальше говорить? Спасибо, здорово, мне приятно, и все. А вот если человек к тебе подходит и говорит: «Послушай, ты какое-то барахло снял». Тут и начинается разговор, тут и начинается контакт.

– Такой контакт может и до драки дойти.

– Может! Зато есть живая реакция. Как только человек тебе говорит вещь конфликтную, тут-то и начинается разговор. Вот такой парадокс. Так и здесь – потеря дает пищу душе.

– Список Ваших любимых книг, как американские горки, поэтому у нас очередной поворот – «Сказки Гофмана».

– Эрнст Теодор Амадей Гофман – это невероятный мир, это навсегда! Я заболел Гофманом, когда учился в Архитектурном институте. Даже реферат по нему писал, поэтому перечитал всего. Поскольку я человек фантазийно-мистический, всегда таким был, то Гофман меня захватил совершенно. С чувством особого удовольствия совсем недавно узнал, что его Достоевский любил. Тоже плюс. Вот с какой стати он бы нравился Достоевскому?

– По ощущению мира как тайны, наверное.

– Да, возможно. Как-то Танечка, жена моя, заходит, а я смеюсь с книжкой в руках. Она: «Что ты читаешь?» Я: «“Бесов”». Она:«Что ты там такого смешного нашел!?». А я море там всего нашел! Готов даже доказать, если бы у нас была специальная встреча, посвященная «Бесам». Я бы взял закладочки и прочитал вам. Достоевский очень хотел, чтобы в какие-то моменты было смешно. У него замечательное чувство юмора, его даже обвиняли в том, что он Гоголю подражает и Гофману тоже, хотя у Гофмана смешного, может быть, поменьше. Потом Гофман написал великую вещь «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер». К сожалению, Гофман сейчас не столь популярен, хотя в мои времена он был лидером читательского интереса. Крамольную мысль скажу: чтение как еда, книга вообще пища.

– Не зря же у нас есть устойчивый оборот: «Изголодался по хорошему чтению».

– Ощущение практически буквальное. Хоть на то, хоть на другое мозг сигналы подает. Я вырос в маленьком городе Славгороде,где один кинотеатр, одна библиотека, в которой я все перечитал, меня уже пускали в хранилище, я брал книжки, которые на руки не давали, старенькие, рваненькие. Все читал, буквально ел глазами, глотал книги. Поэтому сейчас, когда времени мало, появляется чувство голода к буковкам…

– Теперь понятно, почему многие Ваши фильмы – экранизации.

– Можно было бы и больше. Судьба как-то так подталкивает.

– Двигаемся по списку – «Тимур и его команда».

– В детство вернулись. Я дорожу этими своими чувствами детства. Мы буквально подражали героям Гайдара, нам очень важно было подражать: нарисовать звездочку, помочь. Это книга, где  было совершенно четко определено добро и зло. И я ничуть не чувствую себя обманутым ложными идеалами… Что здесь плохого? Ребята хотели делать добро, помогать старикам, что в этом плохого? И бегали мы как сумасшедшие, металлолом собирали. Здорово, кстати было! Еще говорят: раз Гайдар был красным командиром, кого-то зарубил, значит, он не мог писать книжку хорошую, значит, в книжке есть какая-то червоточина. Чушь свинячья! Прогения и злодейство – тут не так просто, как кажется. Творец – что-то ловит, он выбран в качестве проводника.

– Романтика продолжается – Джек Лондон.

– В детстве доминировал, конечно, «Белый Клык».

– А назвали Вы «Тропою ложных солнц».

– Назвал специально, потому что это один из интереснейших рассказов Джека Лондона. Он сложный, он с неуловимым смыслом, с тайной. А «Белый Клык» – замечательная сюжетная история. Не знаю, сколько раз перечитал его. Такие книги не в голове сидят, они входят в твою жизнь. В самые драматичные моменты я так переживал! Я был всеми этими персонажами, даже, по-моему, бульдогом был, который вцепился в горло Белому Клыку. Потом ты начинаешь понимать, что люди точно так же себя ведут.

– «Мост короля Людвига Святого» Торнтона Уайлдера – незаурядная книга, очень оригинальная, ни на что не похожая.

– Торнтон Уайлдер стал знаменитым после того, как ее написал. Сюжет рассказывается буквально за полминуты. XVIII век. Некий монах становится свидетелем того, как обрушился старый ветхий мост. Он и назывался «Мост короля Людовика». На этом мосту было несколько человек, и все они погибли во время обрушения. Монах задается целью исследовать их судьбы. Он хотел доказать, что эти люди оказались в нужное время в нужном месте и погибли, потому что их жизненный путь окончился. И доказал это. Когда он написал свое исследование, его объявили еретиком и сожгли вместе с книгой… Я прочитал «Мост..», еще учась в Архитектурном институте, и книга меня совершенно подвинула. Это была какая-то иная литература, наполненная фантазийными смыслами, которые меня волнуют. Кто мое кино знает – тот поймет. Я люблю мистику в жизни, я люблю в жизни чудо. Эта книга изменила меня очень сильно, встряхнула. Потом я Уайдлера вообще полюбил. Особенно «Мартовские иды», где Юлий Цезарь пишет своему изувеченному на войне другу. Это вымышленный роман в письмах, но современный до невозможности, где вскрыты и прописаны все механизмы разложения. Потрясающе!

– Романтика закончилась – Камю «Посторонний».

– Это был джентльменский набор в свое время: Камю, Кафка, Хемингуэй чуть раньше, хотя мы тоже им переболели, перечитали, подхватили чуть-чуть волну. Но Камю, Кафка –интеллектуальный багаж уже нашего поколения. Тут все было строго – надо было это знать, иначе с тобой не будут разговаривать. А я вообще был провинциальный парень, мне надо было рвать когти, чтобы соответствовать.

– Кафка остается в этом джентльменском списке?

– Я недавно у своих студентов о нем спросил. Выяснилось, что не так, как у нас, естественно, нов списке присутствует. Это экзистенция, а поскольку жизнь наша экзистенциальна, и чем дальше, тем все более, Камю по-прежнему актуален. Я назвал «Постороннего», потому что он лаконичнее. Вообще «Чума» – фантастическая вещь: процесс умирания и разложения передан в тонкостях. В «Постороннем», я помню, будто только что прочитал, момент, когда герой стоит на солнце, оно его расплавляет, и он совершает убийство… Качество литературы зависит от этого, когда образы, чувства в тебя впитываются, отпечатываются, как матрица. Есть книги, которые надо читать обязательно, независимо ни от кого. С Камю сложнее, тут довольно трудно рекомендовать, потому что для этого писателя у человека должен быть определенный склад ума. Ой, а Бунин есть у нас в списке? «Митина любовь».

– Да, есть.

– Знаете, почему я бы никогда не стал снимать «Митину любовь»?

– А это вообще можно снять?

– Не знаю. Кто-то, может, рискнет, хотя есть вещи, непереводимые с языка литературы на язык кинематографа. Как, скажем, снять «комок револьвера»? Невозможно! Можно экранизировать историю страданий молодого человека, хотя это и непросто. Но вот этуфинальную часть про комок револьвераснять нереально, ведь этот комок – ощущение! Знаете, есть банальное определение– «холод револьвера» или«черная сталь». А вот «комок»… так записано у Бунина.

Сейчас одну историю расскажу. Я в свое время попал во Франции в одну семью на Пасху. Мне нужно было просто переночевать, и друзья договорились, устроили к своим знакомым в старый просторный дом неподалеку от Парижа (тогда еще были времена такие, когда в кармане больше двух долларов не водилось). Я попал в этот дом буквально в пасхальную ночь. Хозяева(они русские, эмигранты еще изпервого послереволюционного поколения)оставили мне куличик, хотя первый раз меня видели. И дальше говорят, что там бабушка наверху лежит, и она хотела бы со мной поговорить. Поднимаюсь. Лежит старуха из романов Льва Николаевича Толстого – седая, руки изуродованные подагрой, узловатые. Я поздоровался, присел на табуреточку. Она стала со мной разговаривать, как будто я пусть дальний, но родственник, приехавший в гости после долгого отсутствия. И преподала мне такой урок общения! Стала заинтересованно спрашивать: как родители, про семью, чем занимаюсь? Мы очень быстро сдружились, прониклись друг к другу симпатией. Через некоторое время я узнаю, что эта старуха, с которой я сидел, была последней любовью Бунина! Причем, узнаю это уже после ее смерти. Мы через год снова в этот дом приехали, ее уже не стало, и нас попросили разобрать бумаги, которые от нее остались: заметки, письма. И тут круг замкнулся. Письма Бунина, его фотографии, документы просто лежали десятилетиями и ждали своего часа. Меня больше всего потрясло, как они лежали, точнее, в чем. Знаете, была когда-то пневматическая почта – это такие цилиндрики небольшого диаметра, они туда записочки помещали, их воздухом прокачивали, и весточка по трубам летела адресату. Небольшой клочок бумаги. Мне до того переписку Бунина уже в руках держать приходилось, да, трепет испытываешь,но среди этого архива попалась записочка, которую я один раз прочитал и запомнил на всю жизнь. Представьте, этой старухе, тогда юной красавице, он пишет: «Вчера, как впрочем и позавчера, весь вечер прождал Вас в “Наполеоне”. Вы не пришли. Что ж, так тому и быть. Ваш Ив. Бунин». Для меня эта записка – целая повесть, да что там повесть – роман, потому я немножко наслышан был, как она ему морочила голову. Я держу эту записку, ранние сумерки за окном, и я боковым зрением вижу: в дверном проеме стоит Бунин, в белой рубашке с тростью. Скажете: показалось, фантазия. А я до сих пор убежден, что это был его фантом – меня пробило настолько, что возник вот этот бунинский фантом. К сожалению, я потерял с этой семьей контакты, жизнь как-то развела. Все хочу с ними связаться, возобновить отношения, вроде, живы-здоровы, это главное. Я про Бунина уже знаю много-много-много, про дурной его характер. Он же вредный был, Бунин, он ни о ком доброго слова не сказал. А вот эта записка, вроде совсем простая, в ней же нет ничего ТАКОГО – для меня все остальное покрывает.

– Вечное отпущение грехов?

– Она как индульгенция, именно так. У нас вся беседа из резких поворотов, потому с Бунина перехожу на Стивена Кинга. Когда у нас стало мелькать  это имя, его зауважали – новый писатель зарубежный. А потом узнали, что он ужастики пишет, интеллигенция отвернулась. А он сложный, неоднозначный. «Долорес Клейборн» – просто потрясающая литература, у меня возникают даже ассоциации с русской литературой. И еще «Мизери» – фантастическая история про писательское ремесло, сюжетный выворот невероятный совершенно, и очень хорошая литература.

– Обычно писатель манипулирует читателем, а в «Мизери» он отзеркалил ситуацию, довел ее до абсурда, когда читатель начинает управлять писателем.

– Да-да-да. На самом деле, это довольно распространенное явление. Стивен Кинг показал его в, так скажем, «особо жесткой форме». Но, согласитесь, читатели манипулируют многими писателями.

– А режиссерами?

– Тоже. Манипулируют, потому что ты все равно не в пустоту же вещаешь. Я даже и себя имею ввиду. Я, в принципе, ориентируюсь на тех, для кого снимаю фильмы, пытаюсь угадать, чего ожидает аудитория. Не подстраиваюсь, не стремлюсь понравиться, но не могу полностью игнорировать. Федор Михайлович любил, кстати, читать вслух отрывки своих произведений и всегда очень тщательно подбирал фрагменты: он никогда не брал абстрактные рассуждения, а брал отрывки с драматическим оттенком либо с криминальным.

– Захватить, поразить, удивить…

– Вызвать эффект. Он даже пишет в письме, что ему очень важно было вызвать нужный эффект. Это после того, как ему показалось, что публика не очень хорошо приняла «Идиота»…

– Ваша нынешняя книжная страсть – роман «Мысленный волк» Алексея Варламова.

– Книга новая, прошлого года издания. «Мысленный волк» сейчас в финал премии «Большая книга» попал, я очень за него болею. Я иногда перед книжной полкой стою и думаю, что бы взять? Например, мой фильм «Рой» родился случайно.Я летел в самолете, на соседнем сидениикто-то забылжурнал, я его достал и обнаружил повесть. Так просто, сам по себе я, может, на нее не наткнулся бы. У меня с половиной проектов какие-то истории мистические. Да, это мистика. Я уже сказал, и в Интернете пишут, что я человек мистический. Так и здесь. В молитве Иоанна Златоуста есть такая строка: «От мысленного волка звероуловлен буду». Человек, когда готовится к причастию, обязательно читает эту молитву. Фраза: «От мысленного волка звероуловлен буду», – молит человек. Я думаю: «Ах, какая волшебная фраза, не может быть, чтобы в Интернете не обсуждали». Сейчас же легко все, раз-два, забиваю запрос: точно, есть форум, обсуждают, пытаются понять: кто звероуловлен, кого звероуловили, в чем смысл, настоящая дискуссия. Но главное, натыкаюсь на роман моего хорошего товарища Алексея Варламова «Мысленный волк» – и у меня аж волосы зашевелились! Вот представляете, так вдруг, вроде ниоткуда раздается звоночек, сначала как впотьмах бродишь и неожиданно выходишь на свет, на то, что искал, на то, что надо… Я тогда купил эту книгу.

– Не пришло в голову у хорошего товарища, который автор, попросить?

– Нет, купил. Обложка замечательная. Действие в основном происходит в 1914–1918 годах прошлого века. Там и Фауст тебе…

– И бесы … 

– И колокола… А бесы там еще какие! Понимаете, мысленный волк, с которого все начинается,– это про идеи и реальность, про искушение и сомнение. То, что поселяется у нас в голове, начинает материализоваться, и происходит такое довольно просто, как оказывается. И это явление многообразно. С этого начинается разрушение, но, если вовремя поймать мысленного волка, у себя в голове его опознать, то разрушение можно остановить. Я понял, что хочу делать это кино. Сейчас пытаюсь запуститься. Давно так не болел ничем, очень хочу. Невероятная история.