– Да, сначала мама мне читала, потом я сам. Не помню точно, но, наверное, года четыре мне тогда было.

– В четыре года Марка Твена читать, это же продвинутое подростковое чтение!?

– Мама была обо мне высокого мнения. Я помню, что две вещи из этой книги меня совершенно потрясли, и я очень хохотал. Первое – все, что связано с тетей Полли и ее очками. Она считала, что Том недостоин того, чтобы смотреть на него или искать его глазами сквозь очки…

– Слишком много чести?

– Конечно! Надо было глядеть на этого мальчишку над очками или под очками. Большего мальчик недостоин! Никто этой детали не замечает, а я, как видите, до сих пор помню. И помню, как смеялся. И второе – там есть глава о коте, которого зовут Питер, и о болеутолителе. Глава так и называется «Питер и болеутолитель». Это снадобье должен был принимать Том, тетя Полли считала, что выжигать ему внутренности этим веществом очень полезно. А Том, естественно, скармливал все это коту, при этом приговаривая: «Ты же точно хочешь? Я тебя предупреждаю, что тебе этого не надо». И засовывал ему в пасть. Дальше то, что делалось с котом, описывалось так, как только может Марк Твен.

Кто Вам был симпатичнее – Том или Гек?

– Оба. Для подрастающих мальчишек и Том, и Гек – герои, которым хочется подражать.

Забор красили?

– Забор не красил, но урок усвоил. И успешно использовал.

Это как?

– Когда надо было убирать двор, устраивал такой праздник, что приятели просили у меня разрешения поучаствовать, умоляли дать им лопату. Я вздыхал, задумывался: «Ну, не знаю… У тебя есть стеклянный шарик… Я тебе лопату, а ты мне шарик».

Лучше любого НЛП!

– Сумей показать нелюбимую работу так, чтобы другим было завидно… далее по Тому Сойеру. Это можно назвать каким-то плохим словом, на самом деле – школа для ума и умение строить человеческие отношения. Кстати, я перечитывал «Тома Сойера», наверное, раз пять.

– Тогда, в детстве?

– Не только. Я и в юности, и в вполне взрослом состоянии читал. Это вообще изумительная литература. В ней присутствует такой запах настоящей Америки XIX века, ощущение того, что это происходило на самом деле, какие это люди, характеры, реалии… Твен же гениальный писатель абсолютно. Конечно, «Гекльберри Финн» посерьезнее будет и поострее… Там не только мальчишеские проделки и шалости, там проблемы сложнее, рабство в первую очередь. Вообще Твена я читаю регулярно. Это, конечно, выдающийся человек, помимо того, что это был замечательный писатель. Мы с ним сходимся еще и в одном – он атеист и я атеист, в этом мы едины. Когда он уже был совсем немолодым человеком, вроде меня (но в те годы быть в моем возрасте вообще редкость огромная, сейчас это чаще намного встречается), он сказал, что когда он после смерти попадет, куда попадет, спросит хозяина: «А где мой друг такой-то?», и если друг окажется в другом месте, он попросит, чтобы и его туда послали – к другу. Потом подумал и добавил: «А впрочем, не уверен».

– «Три мушкетера» – наверное, самая популярная книга в литературных пристрастиях героев проекта «Книги моей жизни».

– Меня это не удивляет.

– Почему, в чем секрет? Ведь, согласитесь, не самая же великая книга человечества?

– Ну, самая великая – это, наверное, Библия, в конце концов.

– Ничего себе сравнение!

– Особенно Ветхий завет.

– Что в «Трех мушкетерах» такого, как бы поточнее сказать… неотразимого, наверное?

– Во-первых, это невероятно интересная, закрученная, виртуозная интрига, стоит начать – не оторвешься. Но на самом деле эта книга учит, как быть мужчиной, что такое любовь, что такое преданность, что такое дружба – без высоких слов. Ведь недаром эти слова «Один за всех и все за одного!» стали лозунгом. Это же оттуда! Или, помните сцену, в которой д’Артаньян приносит свои извинения перед дуэлью? Мушкетеры разочарованы: этот провинциал, этот трус хочет избежать поединка. Дюма описывает, как луч солнца в эту минуту оттенил тонкие и смелые черты д’Артаньяна, которые говорит: «Вы не поняли меня, господа. Я просил у вас извинения на тот случай, если не буду иметь возможности дать удовлетворение всем вам троим. Ведь господин Атос имеет право первым убить меня, и это может лишить меня возможности уплатить свой долг чести вам, господин Портос; обязательство же, выданное вам, господин Арамис, превращается почти в ничто. Прошу простить меня, но только за это… Не начнем ли мы?» Просто сойти с ума, как это прекрасно, как это умно, как остроумно. И как помогает жить!

– Кто из мушкетеров – Ваш герой?

– Все хороши. Арамиса, пожалуй, меньше всех любил, все-таки уж больно хитер…Но он все равно мне нравился, потому что фехтовал совершенно, а это тоже было для меня важно тогда. Атос со своим благородством, со своей тайной, со своей скрытой страстью. И конечно, д’Артаньян с его поразительным набором всего, что в нем есть, – отвага, но не безрассудство, прекрасное понимание того, что он делает, но готовность рисковать ради любви жизнью. Если говорить о воспитательной роли литературы, вот, пожалуй, лучший пример: если ваш мальчик будет таким, как д’Артаньян, вы можете им гордиться. А для девушек я не вижу там образов для подражания. Хотя Миледи мне очень интересна, и я бы даже с ней с удовольствием повстречался, пусть это и опасно. Мадам Бонасье уж чересчур такая…  хорошая. Анна Австрийская… вообще мне монархия никогда не была симпатична, а Анна Австрийская тем более. Ришелье – да, неординарная интересная личность, и он хорошо там передан. Ну, а король Людовик XIII – Король-Солнце – интересное явление. Эта книга во мне живет и всегда будет жить. Считаю, что это величайшее произведение литературы.

– Приходилось слышать, что французы не так любят «Трех мушкетеров», как русские. Есть какой-то эффект, то ли в переводе, то ли в чем-то еще. У нас эта книга гораздо популярнее, чем у них. Или это заблуждение, легенда?

– Не могу сказать, никогда не интересовался. Нет француза, который бы не знал роман Дюма. И, кстати, у меня недавно был некий юбилей, и близкие друзья подарили мне прижизненное издание «Трех мушкетеров». Передать вам не могу, какое это счастье! Я вообще не собираю старые книги, антиквариат меня не сильно волнует, и в области книги тоже. Но тут – особое дело. Книга была с замечательными гравюрами, и, наконец, герои похожи на то, что я всегда себе представлял. Ты же, когда читаешь, воображаешь героя определенным образом. Нынешние дети этого, к сожалению, лишены из-за кино и ТВ, там им готовое предлагают. Но, если вы только читали, то ваше воображение выстроило этот образ. И у меня есть свой д’Артаньян. И вот в этой книжке он нарисован именно таким.

– Если бы Дюма оказался гостем в Вашей студии, о чем бы его спросили?

– Ну, я еще надеюсь, что я ним встречусь, поэтому не очень бы хотел, чтобы он знал, о чем я с ним буду говорить. Хотя, наверное, сказал бы, что я у него в долгу, что он украсил мою жизнь по-настоящему, как мало кто…

Вслед за мушкетерами появляется король Артур.

– Я учился в изумительной школе в Нью-Йорке. В конце учебного года там обычно ставили спектакль. Мы выбрали «Короля Артура». Пьесу написали сами, на уроках труда сделали латы, мечи, щиты и шлемы, декорации нарисовали… Король Артур и все его рыцари – Ланселот, Гавейн, Галахад (этот не нравился) были для меня живыми людьми. Мы в них играли. Как все было красиво, какая романтика! Позже я узнал, насколько это тяжелая история – любовь Гвиневеры к Ланселоту, гибель Артура… Мрачная и блестящая вещь!

– Переход будет резким – от «Трех мушкетеров» и «Короля Артура» к «Тарасу Бульбе».

– Обожаю Гоголя.

– Откуда такая любовь?

– Я не знал русского языка. Когда мы уехали из Америки, мне было 15 лет, и я начал учить русский в Германии, где тогда работал папа. Лет в 16 с небольшим заболел ангиной, такой тяжеленной, выздоравливал очень долго. И тогда папа стал мне читать «Тараса Бульбу», потому что я вообще по-русски не читал. Русские книжки знал только по-английски.

– А говорить – говорили?

– Ну, к этому времени начал более или менее. Но раньше вообще не говорил. В доме говорили только по-французски, жили мы во Франции, потом в Америке. С кем говорить по-русски? Папа на работе. Я иногда слышал, как он разговаривает со своей сестрой по-русски по телефону, или русские гости приходили, в основном, эмигранты, конечно. Ну, я знал такие слова, как «да», «нет»…

– И тут Гоголь вдруг с его непростой лексикой!

– «Тарас Бульба» совершенно поразил. «Я тебя породил, я тебя и убью», – просто был потрясен этой постановкой вопроса. Я бы сказал, что это очень русская постановка вопроса. Поэтому, когда говорят, что Гоголь – украинский писатель, пусть меня простят украинцы, я смеюсь. Его переводят, оказывается, на украинский язык теперь, что тоже странно. Он украинец, но он – русский писатель. Потрясающий, просто невероятный язык. Я дико расстроился, что Тарас все-таки убил своего сына Андрия, а когда погиб Остап – я воспринимал это как личную трагедию. Потом я начал читать Гоголя уже сам. По-моему, это самый гениальный русский писатель. Некоторые скажут – Толстой гениальнее, некоторые – Достоевский. Ни с кем не буду спорить. Но если говорить о гениальности… хотя, как определить гениальность, никто не знает. Гений видит не так, как другие. У гения другой взгляд.

– Маленькая гениальная повесть «Левша». Лескова, конечно, нельзя назвать забытым писателем, но современные читатели вспоминают его нечасто.

– Да. Но это великий писатель! Просто великий писатель. Он, если так можно сказать, в ряду пяти самых великий писателей, на мой взгляд. Первый раз читал «Левшу» по-английски. У меня до сих пор дома лежит такая тоненькая книжка со страшными картинками каких-то казаков, хотя их в «Левше» и нет.

– Ну, Платов был.

– Надо было каких-то условных русских изобразить – вот и изобразили. Они все там пляшут вприсядку. Помню, когда я ее в первый раз прочитал, а было мне лет 12, я спросил себя: «А зачем он подковал блоху? Ведь она прыгала до этого». Англичане сделали блоху, которая прыгает. Маааленькая – а прыгает! Русский мастер решил переплюнуть англичан и блоху подковал. В результате чего она перестала прыгать. Я помню, еще тогда это меня удивило. Но позже я всерьез стал над этим думать и решил, что тут есть что-то очень русское. Он сделал что-то абсолютно… гениальное.

– Уникальное…

– … и уникальное. И притом – совершенно бесполезное, даже вредное. Но это же на самом деле так! За это его избили, наказали, а он и не понял, за что наказали. Хотя очевидно же – раньше блоха прыгала – теперь не прыгает. Вот если бы Левша, ну, не знаю, сделал бы блоху поменьше, которая прыгает выше…

– Или крылья, чтоб летала.

– Или крылья, да. Тогда – понятно, а так… И в этом вижу потрясающее понимание: я уверен, что Лесков прекрасно понимал, что делает. Уж он-то вообще такой русский, прям русский-русский, Лесков. Поразительно, насколько точно, ярко, янтарно… Он, ничего не называя впрямую, обозначил болевые точки национального характера!

– А как Вам кажется, почему сейчас его как-то не читают?

– А его не читали и когда я его читал. Я окончил среднюю советскую школу в 1951 году, и никакого Лескова там и в помине не было. Причем мне особенно нравилось, что в 9-м классе мы проходили классику русскую – ХIХ век, а в 10-м советскую, предполагалось, что советская посложнее будет. «Цемент» Гладкова, или «Танкер Дербент», или «Железный поток» Серафимовича – это, оказывается, сложнее, чем «Война и мир». Ну, Достоевского вообще не трогали, такого не было в программе.

– Тогда в тандем к этой теме – Солженицын, «Один день Ивана Денисовича». Вы тоже назвали ее книгой жизни.

– «Один день…» – по-моему, самая его мощная литературная вещь.

– Помните, как прочитали?

– Конечно, помню! Читал в «Новом мире», взахлеб. Главным редактором был Александр Ефимович Твардовский, который дружил очень с Самуилом Яковлевичем Маршаком, у которого я работал два года так называемым литературным секретарем. На самом деле просто писарем, я отвечал на письма. Вот тогда и читал. До сих пор помню, как описывался холод и как я чувствовал этот ветер. Сейчас говорю – у меня уже мороз по коже. Потом «Матренин двор» потрясающий. А «Раковый корпус» не так меня увлек. Что касается многотомных его вещей, мне кажется, они очень важны исторически. Но… слушайте, я не критик, и вообще критиков не люблю. Я не хочу выступать в роли литературного критика, который будет говорить, что это у Солженицына здорово, а что не очень… Солженицын – это Солженицын. И на этом я бы завершил.

– «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый Прокуратором город…»

– Да. «Мастер и Маргарита» – волшебная книга. Елки-палки, я прямо вижу, как идет эта тьма, и как она накрывает этот город. Это же надо так написать! Все слова знакомые – «тьма», «пришедшая», но вот так вот выстроить – и возникает картина. И как будто ты там стоишь и видишь. Обожаю «Мастера и Маргариту»! Эту книгу можно перечитывать, и перечитывать, и перечитывать, там столько разных тем и пластов. Если любите Рим – эту историю. Если интересует Библия – пожалуйста. Я, кстати, считаю, что Библия должна всех интересовать. Незнание Библии означает, что человек себя обокрал, и он не вполне грамотен. Потому что мы с вами все – результат иудейско-христианской веры и культуры. Мы оттуда, наши корни оттуда. Мы же не из ислама. Мы не буддисты. Меня всегда поражает, когда я начинаю всерьез говорить на эту тему, люди протестуют: «Ну как же вы неверующий?» Я спрашиваю в ответ: «А вы верующий?» «Да!» – отвечают. И я начинаю задавать вопросы – оказывается, они ничего не знают. Вообще не знают! А какие вы верующие тогда? Просто пришел человек и сказал, что надо верить? Ну, это я чуть-чуть ушел в сторону. Возвращаемся к Булгакову. Мастер мне малоинтересен. Маргарита поинтереснее. Пожалуй, я бы с нею… Не знаю, она бы со мной. Но я бы – да! Коровьев – это же счастье. Конечно же, Воланд. Насколько я понимаю, Булгаков был верующим человеком, и, конечно, никто его не может обвинить в том, что он поклонялся Сатане. Это ерунда. Но образ, им созданный, очень привлекательный. «Никогда ни у кого ничего не просить». Это правильно!

– «Сами предложат и сами всё дадут!»

– Сами всё дадут! Только надо выдержать. К самому Булгакову не пришли.

– И рукописи горят…

– И рукописи горят, хотя роман Булгакова не сгорел. Эта книга о добре и зле. И о том, что если себя предать, то тебе нет прощения. Тебе нет прощения, если ты себя предал. Не других, а себя. И какое потрясающее мастерство. Помните, что больше всего любила Маргарита? Мастерство. Сам роман – такое мастерство, это так восхитительно. Я просто кайфую в самом настоящем смысле этого слова.

«Сирано де Бержерак» – знаменитая пьеса Ростана, по характеру, настроению, стилю совершенно иное произведение, но тоже о добре и зле. За что любите?

– Сирано тот же д’Артаньян.

– Только с носом.

– С большим носом! Я как-то был в Театре имени Вахтангова на этой постановке и вышел Сирано – в пижаме, что исключено по определению. Сирано, как дворянин и мушкетер, выйти на публику в пижаме не мог! Но он вышел, еще и без шпаги. Ну, конечно, когда ты в пижаме, то ты шпагу не носишь. Но все равно без шпаги, ну, не знаю я, как это может быть. И, кроме того, без носа. Мне говорят, что так режиссер увидел. Отвечаю: «А не мог бы режиссер написать свою пьесу и поставить ее замечательнейшим образом. А бедного Ростана оставить в покое». Сирано – такой д’Артаньян, но разница огромная. Д’Артаньян – солдат, Сирано выше, он еще и поэт. Он великий любовник, а д’Артаньян любовник не состоявшийся. Его уровень благородства не знает пределов. Уровень благородства д’Артаньяна пределы знает. Сирано говорит очень важные для меня слова: «Под взглядами врагов я хожу прямее».

– Вы не раз говорили эти слова.

– Я тоже хожу исключительно прямо и очень люблю эту книгу. С ней в моей жизни связана одна очень личная история. В двадцать два года я поступил на биолого-почвенный факультет МГУ. И вот первый курс закончился. Мы в Союз вернулись недавно и не знали, как тут отдыхают летом – дома снимают или как? Мама начала работать на Иновещании во французской редакции. Один коллега ей посоветовал: «Пошлите Володю в Питер – там живет сестра моей жены, она будет очень ему рада. Он прекрасно проведет две недели в Питере». Я и поехал в Питер, тем более, папа мой петербуржец и всегда спорил с мамой о том, что Питер лучше Парижа, а мама не соглашалась.

– И?..

– Строго говоря, если взять исторический центр Петербурга, построенный одним махом, он не имеет себе равных. А целиком Париж более красивый город. Приехал я в Питер и… влюбился. Она была старше меня, ей было, наверное, 35–37, невероятно умна, привлекательна, сексуальна, обаятельна. Не просто влюбился, я ее полюбил. У нас был роман – бурный, с всякими последствиями, потому что ее обвиняли, что она развращает малолетних (имея в виду меня 22-летнего). Меня выгнали из дома. И мы с ней сняли комнату на Малой Бронной улице, это была настоящая советская коммунальная квартира: на кухне 8 плит, примусы, все как надо. Моя возлюбленная оканчивала ВИЯК – Военный институт иностранных языков, где готовили разведчиков. И работала некоторое время по специальности с французским языком. Она очень любила французский язык. Вы думаете, я ушел в сторону? Нет. Я ей читал «Сирано де Бержерака» на французском. Так что Сирано для меня еще и это.

– Еще одна редкая по нынешним временам книга, о которой большинство современных читателей, скорее всего, не знают – провокационный, парадоксальный, язвительный роман американского писателя Джозефа Хеллера «Уловка 22».

– Время действия – 1944 год, на островке в Тирренском море базируются бомбардировщики американских ВВС. Только это не про конкретную войну и не про Америку. Это притча о нашей жизни. Представьте свод правил или устав по-военному, где во всех пунктах все расписано, все хорошо и логично, четко, правильно. Потом вы доходите до пункта 22, который отменяет все, и оказывается, что было написано раньше, никуда не годится, надо сначала. Это и есть «уловка 22», от нее некуда деваться, она повсюду, где существует бюрократия и начальство всевозможное. Самую точную формулу «уловки 22» я нашел у Теренса Уайта, был такой английский писатель: «Все, что не запрещено – обязательно». Вот вечная «уловка 22». Само выражение – «catch 22» – стало нарицательным. Короче говоря, это роман о бессмысленности существования, о том, как устроена наша жизнь. Это некоторое философское обобщение, сделанное невероятно увлекательно, с издевкой. Хеллер не циник, потому что чувствуется, что у него душа болит, но он ироничен до предела. Замечательная книжка, не великая, но очень хорошо написанная, остроумная. И это настоящая литература. Тем, кто ее не знает, очень советую.

– У нас на очереди Шекспир. Как думаете, откуда странная теория, что его не было?

– Английская знать не могла пережить, что простолюдин, актер из провинции написал великие пьесы. Поэтому стали искать, придумывать варианты, которые бы их устраивали. Все свелось к тому, что, оказывается, под псевдонимом скрывался аристократ. Смешно! Этот человек – тоже непонятное явление. Не может человек написать гениальные пьесы в таком количестве, ну не может! А потом еще и сонеты неплохие… сбацать в свободное время. Написано давненько, а я читаю. Не с такой легкостью, как Пушкина, все-таки язык уже архаичен, но читаю. И в театр хожу и с удовольствием слушаю его по-английски, и все прекрасно!

– В Ваших фаворитах не самые популярные пьесы: «Юлий Цезарь», «Генрих»…

– Еще «Ричард III», конечно. «Коня, коня…» По-русски приходится говорить «полцарства за коня», иначе в строфу не влезает, а по-английски просто «a kingdom» – царство за коня. «A horse, a horse! My kingdom for a horse!» Я очень люблю «Гамлета», а насколько парадоксальный неожиданный поворот сюжета в «Венецианском купце»

Скупец, которого становится жалко.

– В том-то и дело. Шекспир мог творить со словами, сюжетами и твоими чувствами, что хотел. Это и есть свойство гения. Он может все, что угодно. Он может тебя убедить в том, что ты – не ты. Причем легко. Он делает, как будто бы не стараясь даже. Для меня, скажем, Достоевский… нелегко. Конечно, гений. Конечно, понимал все дерьмо этого мира. Но все это ТАК тяжело! И в этом отличие МОИХ гениев. Ты понимаешь, конечно, что это труд, мастерство, талант. Но есть и еще что-то непостижимое.

– У нас остались два автора – на сладкое. Сначала – Пушкин.

– Я его не люблю. Я его обожаю. Очень хотел бы с ним встретиться. Когда спрашивают, у кого бы из когда-либо живущих я хотел взять интервью – называю троих. Первый у меня Леонардо да Винчи, второй Александр Сергеевич и третий – Шекспир. Пушкин для меня… это таинственное что-то, гениальность на непонятном совершенно уровне. Я много его знаю наизусть, не просто строки, а их истинное значение. Как, вроде бы просто: «Мой дядя самых честных правил, / Когда не в шутку занемог, / Он уважать себя заставил…» Что такое уважать себя заставил? Значит, умер. Люди читают – и не знают, что они читают. «В Академии Наук / Заседает князь Дундук. / Говорят, не подобает / Дундуку такая честь. / Почему ж он заседает? / Потому что жопа есть». Все ха-ха-ха, Пушкин, как смешно… А вы знаете, отчего он на самом деле заседает? Да, потому, что он был геем, а президент Академии Наук его «потреблял». Это я все к тому, что если уж если читать Пушкина, то понимать, что читаешь. Кстати, Набоков написал замечательное примечание к «Евгению Онегину». Я уж не говорю о прозе. Изумительная проза! А в жизни, думаю, он был очень неприятный порой – резкий человек. По поводу бедного Кюхельбекера сказал: «И было мне, друзья мои, и кюхельбекерно, и тошно». За что Кюхельбекер вызвал его на дуэль, конечно, потому, что был не очень умный человек, хороший очень, но неумный. Так что Пушкин у меня такой… отдельный. Я бы очень хотел познакомиться и сказать: «Александр Сергеевич, черт возьми, у меня к вам есть один вопрос …

– Всего один?

– Один – для начала. Но я опять-таки скрываю его. Знаете, хоть я неверующий, ну, а вдруг… Вдруг мы встретимся, и тогда я задам свой вопрос. Причем, он, наверняка, в аду, и я тоже, конечно, буду там, поэтому поговорим.

– Вы могли бы ему в процессе разговора неудобные вопросы задавать?

– Конечно. Я боюсь, что он человек резкий и может отреагировать… Я бы очень вежливо спрашивал, потому что глубоко его… уважаю. Хотя «уважаю» не совсем то слово. Знаете, если бы у России не было б ничего, кроме Пушкина, этого было бы вполне достаточно, на мой взгляд.

– Финальный аккорд нашего сегодняшнего разговора – «Маленький принц».

– Если у вас есть маленькие дети, лет начиная с шести – читайте им «Маленького принца». Более доброй книги просто нет, причем не слащавой, а именно доброй по-настоящему. Вот эти слова, что «мы в ответе за тех, кого приручаем» – вдумайтесь… Когда говорят – «книга воспитывает» – я ненавижу это, в этом есть какая-то очень советская назидательность. Но это правда! Есть книги, которые действительно воспитывают. «Маленький принц» очень сильно на меня повлиял. Я его читаю время от времени, и, не буду от вас скрывать, у меня слезы иногда катятся. Кстати, слезы – не показатель слабости, я вас уверяю. Это просто такая повышенная эмоциональность. Книга великая.

– Маленький вопрос – мой личный: когда читаю «Маленького принца», все равно, даже сейчас во взрослом вроде состоянии, верю, что он – выжил.

– Выжил, конечно, выжил.

 

Книги жизни Владимира Познера:

Марк Твен. «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна»

Милн А. «Дом на Пуховой опушке», «Винни-Пух», книги стихов «Когда мы были совсем маленькими» и «Теперь нам шесть»

Кэрролл Л. «Алиса в стране чудес»

Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький принц»

Дюма А. «Три мушкетера»

Киплинг Р. «Маугли», «Отважный капитан»

Лесков Н. «Левша».

Гоголь. Н. «Тарас Бульба», «Петербургские повести», «Мертвые души»

Пушкин А. «Повести Белкина», «Медный всадник», «Евгений Онегин», стихи.

Булгаков М. «Мастер и Маргарита»

Солженицын А. «Один день Ивана Денисовича»

Ростан Э. «Сирано де Бержерак»

Шекспир У. «Юлий Цезарь», «Отелло», «Венецианский купец», «Генрих V»

Рот Ф. «Американская пастораль»

Хелер Дж. «Уловка 22»