— Ваша мама пианистка. Это как-то повлияло на формирование вашего поэтического слуха?

— Повлияло только на мое явное предпочтение классической музыки всей прочей. Конечно, классическая музыка гораздо более структурна, чем все прочие эмоциональные и декоративные рода современной музыки. Видимо, это сказалось на способе апроприации действительности.

Но начинали вы не как поэт, учились в бывшем Строгановском училище на отделении скульптуры, вы член союза художников с 1975. А когда стали писать первые стихи?

— Писать начал довольно поздно, в восемнадцать лет. Да не писать в те времена было просто невозможно. Все писали. А потом нашли себе более серьезные занятия. Те же, кто не нашел, так и остались при поэзии. Хотя, конечно, тогда она была все-таки достаточно престижным делом.

— Сколько вам было, когда почувствовали себя поэтом?

— Всякий раз, когда начинал себя чувствовать поэтом, обнаруживалось, что настоящий поэт — это все-таки другое. Более-менее ощутил бесповоротность своего способа письма в конце шестидесятых — начале семидесятых.

— О вас пишут: «Дмитрий Пригов — художник, поэт, прозаик». Эти занятия друг другу не мешают?

— Поскольку я вышел из области современного искусства, где перепутаны не только жанры, но и виды искусства, то эта мешанина и есть по сути то, что наличествует, а не мешает.

— Как художника вас привлекает графика, коллаж, инсталляция, всевозможные перфомансы. Почему?

— Меня все это привлекает, так как по сути это — одно и то же.

— Ваше поэтическое имя Дмитрий Александрович Пригов, иногда вы назвали себя Дмитрий Алексаныч, выдает прозрачную ассоциацию с традиционным произношением Пушкин Александр Сергеевич? Так ли это?

Ну, вообще, в обиходе так и произносятся все отчества. Без всякого официоза и торжественности.

— В литературоведении считается, что вы как поэт-концептуалист заботитесь о своих поэтических имиджах. Так ли это?

— Я не забочусь о них, но работаю ими.

— В чем заключается миф Д.А. Пригова?

— Это явление образа поэта, вернее, Артиста в свое время в своей культуре.

— Некогда вы «лермонтизировали Пушкина», напечатав в самиздате «Евгения Онегина», в котором заменили все прилагательные на «безумный» и «неземной». Зачем вы это сделали? Чего пытались достичь?

— В этом наличествует несколько пластов. Ну, прежде всего обнажение того факта, что всякое прочтение (личное или коллективное) является вот такого рода переиначиванием любого текста, присваиванием его, интерпретацией. К тому же это обнажает древние магические корни поэзии, когда на коротком пространстве стиха доминируют бесконечные заклинательные «безумный» и «неземной» — род мантры.

— Вы достаточно часто трансформируете чужие тексты от классиков до неизвестных поэтов и графоманов. Что это вам дает?

— Просто я всю жизнь писал не от своего имени, а имиджами. А писать по чужим мотивам — вообще древняя традиция. В этом, конечно, наличествует присваивание чужого голоса, попытка заставить его работать на тебя. Вот, собственно, это я и стараюсь обнажить, обнаружить и явить как основную стратегию любой работы с языком, в то время как подавляющее большинство пишет чужими словами, нисколько не рефлектируя по этому поводу, тем более не тематизируя это.

— Правда, что вы предпочитаете печатную машинку компьютеру? Почему?

— Стихи я по-прежнему печатаю на машинке, так как до сих пор предпочитаю карманный размер А-6, который трудно воспроизводить на компьютере. К тому же это стало уже определенной эстетикой самого печатного объекта. На компьютере же я печатаю прозу и всякого рода тексты.

— К 2000-му году вы написали 24 000 стихотворений — «это по стихотворению на каждый месяц предыдущих двух тысяч лет и соответственно на каждый месяц наступающих». А к 2005 году, текстов стало около 36 000? Сейчас сколько? Количество не влияет на качество?

— Сейчас где-то 37,5 тысяч. Поскольку моей задачей было не писание текстов, а создание некой самоработающей системы, то, собственно, она и работает на заданном уровне.

— В основном вы пишете циклами: «Азбуки», «Стратификации», «Про мертвецов», «Дитя и смерть», «Дистрофики». В чем, по-вашему, преимущество цикла над одним стихотворением? Разве отдельное четверостишие не может быть емче целого цикла?

— Я работаю некоторыми имиджами, темами, которые легче всего раскрываются в последовательности текстов, как бы прокатывающих эти темы.

— Когда искали вам пару среди классиков, вы сами предложили Микеланджело. Почему? Что у вас общего?

— Уж и не припомню, что я имел в виду. Возможно, задействованность в обеих сферах художественной активности — визуальной и вербальной.

— У вас есть такая строка: «когда мне говорят: ты художник, я отвечаю: нет-нет, я поэт, а когда мне говорят: ты поэт, я говорю: ну да, я поэт, но вообще-то я художник». Вы во всем такой противоречивый человек?

— Просто всегда было неприятное ощущение от ситуации жесткой идентификации. Это род как личной, так и социокультурной мимикрии, ускользания, мерцания

Продолжите фразу: «Современная поэзия — это»

— …культурная вменяемость.

— Вообще сегодня нужна поэзия? Или же она должна уступить место прозе?

— Никто никому не уступает места, просто меняет свой социокультурный статус.

Что такое для вас слово?

— Это то, что находится в зоне мерцания между смыслом, опровержением его, размывающим его звуком и собирающей его тяги к коммуникации.

— Как вы работаете над составлением очередного сборника? Как даете ему название?

— Обычно возникает какое-то отдельное стихотворение, которое как бы порождает свой шлейф. Название, как правило, выражает основной конструирующий принцип и, соответственно, возникает если не по написанию всего цикла, то по возникновению уже критической его массы.

— Как приходят настоящие стихи?

— Обычно пишу стихи на ходу. Долго вертится какая-нибудь фраза или слово, пока не притягивает к себе прочие. Затем все происходит достаточно быстро.

— Ваша поэзия всеядна, если так можно выразиться. Насколько важно для поэта писать обо всем? Может быть, все же есть темы для поэзии табуированные?

— Для каждого есть свои неподъемные или неинтересные темы. А табуированных нет.

— Критика о вас не всегда хорошо отзывалась. Не всегда приветствовался ваш так называемый эстетический эксперимент. Сегодня она переменила к вам свое отношение?

— Мне трудно судить, так как практически не попадается на глаза периодическая печать. Думаю, все осталось на прежнем уровне.

— У вас на сайте есть интересное разделение: проза и тексты. А в чем принцип отличия?

— Стихотворение — это понятно. А текст, как правило, бывает либо неконвенциональным жанром (вроде, как было у меня — Некрологи, Прогноз погоды, Призывы, Рыночные классификации), либо явлением обнаженной структуры.

— В одном из своих интервью вы говорили о том, что для вас в прозе важно найти свой «тип говорения». В чем он заключается?

— Как мне кажется, он в определенной смеси преизбыточной и интенсивной описательности и повсюду моментально возникающей авторской рефлексии по этому поводу.

— Как видите будущее русской литературы? Кто уверенно поведет за собой читателей?

— Думается, что если кто и поведет за собой серьезного и склонного к новациям читателя, то это, скорее, будут художники работающие и в сфере вербальности. А так-то претендентов на поп-читателя — несть числа.

 

Биографическая справка

Дмитрий Александрович Пригов (р. 1940) — поэт-концептуалист, эссеист, прозаик, художник. После окончания школы проработал два года на заводе слесарем. В 1959-1966 учился в Московском высшем художественно-промышленном училище (бывшее Строгановское) на отделении скульптуры. С 1966 по 1974 работал в архитектурном управлении Москвы. В 1975 стал членом Союза художников СССР. С 1989 — участник московского Клуба Авангардистов (КЛАВА). До сегодняшнего дня Дмитрий Александрович участвует в выставках и экспозициях, представляю свои скульптуры, коллажи, перфомансы и графические работы.

Впервые его поэтические произведения появились в зарубежных эмигрантских и славистических журналах США (альманах «Каталог»), Франции (журнал «А-Я») и Германии, а также в отечественном Самиздате (1970-1980).

Пригов известен своей особой манерой исполнения (в стиле чтения мантры).

В 1986 Дмитрий Александрович был принудительно направлен на «лечение» в психиатрическую клинику, откуда благодаря протестам русских (Б. Ахмадулина) и зарубежных деятелей культуры был освобожден.

Дома начал публиковаться только в 1989, в перестроечное время. Печатался в журналах «Знамя», «Огонек», «Вестник новой литературы», «Новое литературное обозрение» и др. С 1990 вступил в ряды Союза писателей СССР; а с 1992 состоит в Пен-Клубе. С 1980-х успешно участвует в различных телевизионных проектах. Автор множества стихотворных сборников, и нескольких книг прозы — романы «Живите в Москве. Рукопись на правах романа» (2000), «Только моя Япония» (2001); книга интервью «Говорит Д.А. Пригов» (2001).

В 1993 году Дмитрий Александрович стал лауреатом Пушкинской премии Фонда Альфреда Тепфера, которая вручалась в Германии в Гамбурге. Пригов также стипендиат Академии искусств Германии (ДААД, Немецкой службы академических обменов).