Юрий Грымов:«Книга может стать первой или последней каплей в желании себя изменить»

Чем только в жизни не занимался Юрий Грымов: организовывал фэшн-шоу, делал клипы и рекламу, ставил фильмы и спектакли, выпускал журналы и вел телепередачи. Вот уже третий год он руководит московским театром «Модерн». 10 и 11 декабря там прошла премьера спектакля «Война и мiр. Русский Пьер».

 

Я был свободным ребенком

— Юрий, часто ли в детстве вас можно было увидеть с книгой?

— Нет, я не был книжным мальчиком. Я визуал, и поэтому живопись, галереи, скульптура имели для меня куда большее значение, чем книги. Лепил, рисовал, а чтение появилось уже позже. Конечно, читал я всегда, но, начав заниматься режиссурой, стал это делать «прицельно». Когда я ставлю спектакль, то читаю и перечитываю очень много –переписку, мемуары, какие-то исторические книги, произведения авторов, существующих параллельно с тем писателем, произведением которого я занимаюсь.

— Были литературные герои и книги, которые повлияли на вас?

— Я убежден, что книги не могут кого-то изменить или повлиять на нашу жизнь. Книга может стать первой или последней каплей в желании себя изменить. Принято красиво говорить: «Эта книга меня перевернула». Нет, вы сами уже были готовы себя перевернуть, и книга лишь в нужный момент совпала с вашим желанием. Книга либо человек — я ставлю равенство между ними. Рядом с вами в нужный момент может оказаться какая-то значимая личность и полностью изменить ситуацию. Например, для меня очень важной оказалась встреча с оператором Георгием Рербергом в 90-е годы, который и стал моим ВГИКом. Именно он научил меня делать кино. Были и другие знаковые встречи.

— Вы можете вспомнить моменты из вашей жизни, когда все круто для вас переменилось?

— У меня всегда все круто меняется, но я специально ничего не меняю. Я никогда не планировал, кем я хочу стать. Это звучит ужасно, особенно плохо это было для моей семьи. Родители спрашивали, чем я буду заниматься, а я даже не искал ответа на этот вопрос. Как-то само все происходило, а потом было крушение СССР. А вот такие явления уж точно вас меняют. СССР, где я родился, – это страна, в которую невозможно поехать. Мы все – эмигранты, живущие сейчас в другом государстве. И реинкарнация той развалившейся советской империи абсолютно нереальна. Это все равно, что пытаться восстановить монархию. Если сейчас начать строить СССР (а попытки такие я вижу), все равно ничего не получится.

— Развал СССР подтолкнул вас заняться режиссурой?

— В моей жизни происходили разные ситуации, но сказать, как и почему я стал режиссером, мне трудно. Нет логичного ответа на этот вопрос — в виде профессионального образования, например. Я культуролог, но получил это образование просто потому, что нужно же было куда-то идти учиться. Сначала я пошел работать на завод АЗЛК. Мама бухгалтер, папа — инженер-конструктор. И вдруг начал строить какую-то творческую карьеру. Но я ее не выстраивал специально, и родители мне в этом не помогали. Я был свободным мальчиком: мне разрешали все, поощряли меня в любых начинаниях. Я мог делать все, что хотел – рисовать, лепить, модно одеваться (я был манекенщиком). Папа помогал мне шить какие-то вещи. Никто никуда меня не подталкивал.

— То есть это было такое воспитание свободой?

— Я не думаю, что родители специально так меня воспитывали. И учился в школе я так себе. А то, что стал потом заниматься телевидением, рекламой, музыкальными клипами, модой (я был какое-то время режиссером фэшн-шоу) – это случайность.

— Но то, что вы делали и делаете, всегда очень профессионально.

— Это связано с людьми и моими обязательствами перед ними. Когда вы начинаете делать настоящее дело — это совсем другая история. С 22 лет я занимаюсь производством. Делал табуретки, авомобиль «Москвич-2141» на АЗЛК, клипы, рекламу, снимал фильмы, ставил спектакли, издавал два журнала. Меня всегда учили, что если можно потрогать то, что ты сделал – этот круто. Когда я вижу политологов, произносящих умные речи, думаю: как им хорошо – поговорят, наобещают что-то, а через два года скажут: «Я был не прав». И еще вспомнят слова Жака Ширака, что только идиот не меняет своего мнения. А в производстве это обернулось бы полным крушением всего, что вы сделали. У вас сломался бы стол, не пошел спектакль, вы не доделали бы фильм.

— «Война и мир» — это будет необычный спектакль? Как вы решились ставить такую масштабную эпопею?

— Потому что я непуганый идиот! Есть люди, которые в панике, едва решившись чего-то сделать, а я не боюсь. Мне это очень интересно. Если даже кто-то скажет про нашу постановку какие-то критические слова, то он все-таки должен будет добавить: «Представляете, они все-таки замахнулись на это!» А вы попробуйте, замахнитесь на роман, на эту икону русской литературы. Скоро я буду сидеть в зале, а за моей спиной Лев Николаевич Толстой, а за ним еще 400 человек, которые только и твердят: «Это невозможно!», «А куда вы дели эту линию?», «А почему это пропустили?».

Когда кто-то говорит: «Это совсем не похоже на книжку» — это глупость, потому что это не похоже на ваше прочтение.

Когда я снимал «Казус Кукоцкого» по роману Людмилы Улицкой, она сказала очень правильную вещь: «Книжку-то я уже написала, а кино снимаешь ты, Юра». Меня спрашивают: «Как Улицкой понравилось ваша экранизация?» Скажу честно: я счастлив, что ей очень понравилось. Она плакала, хотя она мне многого не рассказывала, но, как оказалось, мы совпали даже в мелочах. Но я скажу честно: даже если бы ей не понравилось, все равно я бы это кино поставил. Это то, что я бы хотел сказать и снять. Поэтому когда мы говорим об экранизации и о желании что-то сделать, для меня есть только одно табу: это текст. У нас идет «Юлий Цезарь» по Шекспиру – немного купированный вариант, но я не нарушаю последовательность действия, не меняю сцены местами. А угол зрения, работа с актерами, главная мысль, зачем я это делаю – это все мое. И в этом-то и есть гений театра. Другого я просто не вижу. То, что мы ставим на сцене, скажу вам честно – адский труд, снять фильм «Война и мир» легче.

— Особенно при возможностях Бондарчука.

— Даже не в бюджете и массовках дело. У Бондарчука в кадре толпы людей, сейчас это уже гораздо дешевле делается на компьютере, никто даже не заметит подмены. Но ценность кино не в том, сколько у тебя человек в массовке – десять или сто тысяч. А в том, о чем вы рассказываете. Я хочу сохранить в нашем спектакле русский дух романа. Для меня это важнее, чем сюжет. У нас на протяжении всего действия работает прекрасный Хор им. Свешникова. Наши актеры не могли поначалу репетировать, они плакали, когда дети начинали петь. Сочетание драматического и личного трогательного пения, смешанного хора, мужского и женского – да, это решение. Поэтому я и готовился к этой постановке четыре года. Мне, кстати, отказали все театры. Мне отказали РАМТ, театр Моссовета, потом я начал делать спектакль в Калуге, но и они тоже испугались. И только сейчас в нашем театре, которым руковожу, я решил поставить «Войну и мир». Нам всем это интересно. Мне кажется, чтение книги и экранизация произведения – это всегда общение с автором. Мне не столько даже интересен сюжет «Войны и мира», сколько именно общение с Толстым, как он рассуждает, отвечает на те или иные вопросы.

Автор не должен быть ни наставником, ни идолом, его нельзя ставить на пьедестал, а нужно общаться с ним на равных. Я воспринимаю абсолютно всех авторов – Толстого, Улицкую, Тургенева – как равных. При этом я восхищаюсь ими и мне с ними интересно. Мне бы хотелось, чтобы и им со мной было так же интересно. Но я при этом не смогу стать интереснее. Я буду тем, кто я есть.

Беседовала: Маргарита Кобеляцкая

5 книг, выбор Юрия Грымова

Ирвинг Стоун. «Муки и радости».

Прочитав эту книгу, я понял, что художник — это всегда и прежде всего познание и самопознание. И обязательно — переход, преодоление какой-то своей внутренней границы. А еще это большой труд и большой риск. И колоссальная ответственность. Потому что на твою работу взирают люди. Они могут тебя не понять, а могут превознести. Как к этому относиться, решаешь ты сам. Эта книга произвела на меня сильное впечатление в детстве.

Роман Гари. «Обещание на рассвете».

Недавнее мое приобретение. Это книга о любви. Любви матери к сыну и сына — к матери. Это написано настолько тонко, настолько пронзительно. Я готов биться за права на экранизацию. Хотя экранизации уже были, но, к сожалению, неудачные, по моему мнению. Почему они не получились? Думаю, потому что в обоих случаях за них брались европейцы, французы. А мне кажется, что это абсолютно русская история. Да, с глубокими еврейскими корнями, но — русская. Это книга о любви, побеждающей все.

Андрей Платонов. Рассказы. «Епифанские шлюзы».

К Платонову я отношусь с большим пиететом. Когда я читаю его книги, всякий раз возникает ощущение, будто продираешься сквозь заросли терновника: ты весь поцарапан, весь зудишь и чешешься, но когда выходишь наконец на чистое место — это настоящая свобода. Это сложное, тяжелое чтение, которое на меня лично оказывает в буквальном смысле терапевтическое действие.

Лев Толстой. «Война и мир».

Роман производил на меня каждый раз новое впечатление. Когда я возвращался к нему, это впечатление было другим. Наконец, я набрался смелости и рискую ставить «Войну и мир» на театральной сцене, и 10 и 11 декабря в театре «Модерн» состоится наша главная премьера сезона. Для меня самого одним из показателей качества художественного высказывания было и остается то недоумение, которое возникает иногда у читателей или зрителей: «О Господи, неужели они замахнулись на такое?..» Вот, сейчас я испытываю примерно то же недоумение, думая о том — что я делаю: ставлю «Войну и мир» в театре. Отчасти мое отношение, моя трактовка этого романа станут понятными, если я озвучу подзаголовок грядущей премьеры — «Русский Пьер».

Марина Косинова, Валерий Фомин. «Как снять шедевр. История создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР».

Эта книга стала для меня еще одним окном в мир Художника. Хотя по форме это — скука смертная: в книге опубликованы стенограммы худсоветов, совещаний, посвященных фильмам Тарковского. Книга рассказывает о том, что даже в условиях тоталитарного советского режима такие авторы как Тарковский находили себе место. И пусть книга рассказывает о жизни великого мастера лишь с одного ракурса, но это свидетельство для меня лично важно и ценно. Это документальное повествование с помощью скудных средств (что может быть скучнее стенограмм!) создает живую «картинку». И живой образ Мастера.