– Трудно ли актеру писать книгу без поддержки «негра»?

– Я вам больше скажу: у книги «Игра в городки» не то что «негра», даже редактора не было. То есть редактор, конечно, был, но в какой-то момент он сказал: «Я с таким удовольствием читаю Вашу книгу! Можно, я буду просто выполнять корректорские функции?» Его замечания были такие: «Я смеялся, потом плакал, потом поставил две запятых, и на этом моя редакторская работа закончилась».

– Главный вопрос, который возникает во время чтения «Игры в городки»: почему одни люди притягивают курьезные ситуации, как Вы, а другие нет? Одни живут, как на сцене театра комедий, а другие по четкому расписанию без всяких «внештатных ситуаций»?

– Можно прожить целую жизнь и жизни не заметить. Это – фундаментальная тема и главный вопрос моей профессии. Профессия актера ведь выкраивается из наблюдательности и такого почти животного интереса к жизни. Я – людоед. Понимаете? Я людьми питаюсь: психология окружающих – это самое интересное, что есть в моей творческой жизни. И ни одна экскурсия мне не заменит наблюдения, пусть пассивного, наблюдения, при котором желательно быть неузнанным. Или простого общения, которое позволяет узнать столько интересного и парадоксального. Этому я учусь у Михаила Жванецкого. Я его называю «переводчиком с собачьего». Михаил Михайлович способен перевести на слова то, что так очевидно, но не поддается переводу на наш человеческий язык. Когда читаешь Жванецкого, то понимаешь, что и сам бы смог сформулировать так же, как и он, но почему-то не сформулировал. Вместо этого, как собака, только открывал рот, не зная, что сказать. А Жванецкий все это «переводит». Вот это парадокс его таланта. Я, конечно, к нему не «подмазываюсь». У него абсолютно свой стиль, и в мировой литературе довольно трудно найти и его последователей, и его учителей. Кроме того, я не скрываю, что в творческой жизни нахожусь под очень серьезным, не сиюминутным, а таким отодвинутым, пролонгированным влиянием Марка Твена, Антона Чехова и Сергея Довлатова.

– В передаче «Городок» было много авторов. А насколько велик Ваш вклад в литературную часть программы?

– Мое участие было сверхактивным. Потому что для меня сценарий – не просто текст на бумаге. Писать сценарии в жанре очень короткого скетча или миниатюры – дело невероятно тонкое, очень особенное. Стиль текста меня никогда не волновал, мне всегда было важно понять, насколько это – живая история, насколько она смешная, насколько трогательная, как она будет в итоге рассказана не на бумаге, а с экрана. Поэтому в сценарии я вносил очень серьезные поправки. У меня ведь тройной путь был: я думал, как я это буду играть, как я это буду произносить и как я буду это монтировать и клеить.

– Некоторые люди представлены в Вашей книге в несколько, так сказать, «карикатурном» виде. Никто потом не обижался, прочитав ее?

– Описывая разные курьезные и смешные ситуации в жизни реальных людей, я позволил себе назвать настоящие имя и фамилию только моего друга – замечательного композитора, Владимира Горбенко. Потому что я хорошо знаю его чувство юмора, его адекватность и помню наши взаимно-теплые отношения. История про него – одна из самых моих любимых глав «Как не умереть от смеха». Остальные персонажи моих «анекдотических» воспоминаний упомянуты в книге под вымышленными именами. По сути, «Игра в городки» – это такое длинное объяснение в любви со всеми, кого я вспоминаю в книге.

– Примечателен также факт, что в Вашей книге совсем нет политики. Несмотря на то, что общество сейчас радикально разделено на «ваших» и «наших». Почему?

– Ну, должен же остаться хоть один человек, который будет пытаться объединить людей тем, что он не занимается политикой…Объединить хотя бы смехом. Те, кто разъединяет людей, они – временны, а мы – навсегда.

– То же самое говорит и Ваш сокурсник по ГИТИСу Виктор Сухоруков: «Театр и политика – понятия несовместимые».

– Да, я стопроцентно согласен с Витькой, моим другом. На самом деле, ничего нового в этом нет. И это – опять же в русле традиций программы «Городок». Потому что, все-таки, острота «Городка» возникала не от того, что мы были сатиричны, а от того, что в программе было точно отражено время. И через пять, десять, двадцать лет страна вспоминается по «Городку». А вряд ли вы вспомните страну по программе «Куклы», например. Потому что сегодня во время просмотра той телепередачи слишком много раз надо будет в «Википедию» залезать за справками – кто есть кто из персонажей «Кукол».

– Да, это правда. Я с восторгом вспоминаю Ваши программы, особенно сюжеты, снятые скрытой камерой.

– Вот этим я горжусь по-настоящему. Потому что хороших артистов навалом. Дуэтов, подобных нашему с Ильей Олейниковым, – крайне мало. А вот «Скрытой камеры», такой, какая была у нас, вообще не наблюдалось и не наблюдается в России. Вот это – абсолютно эксклюзивная тема. Потому что она была человеческой. Это и есть настоящий срез времени. Феноменальный, как мне кажется. И нам удалось его сделать.

– Некоторые Ваши сюжеты, снятые скрытой камерой, серьезно озадачивали: «Насколько же надо быть смелым человеком, чтобы снимать такое?». Вы снимались скрытой камерой в Израиле, изображая российского милиционера-гаишника при исполнении, оказавшегося почему-то на Земле Обетованной. Ведь эта затея могла закончиться большими неприятностями. Не страшно было?

– Это – все от молодой отчаянности и от безвыходности. Как-то я пытался вывести формулу успеха и понял, что иногда безвыходность или заказ, как это ни странно, способствуют появлению невероятно талантливых находок. Порой человеку наступают на горло и говорят: «Послезавтра надо сдать!». А у него ничего не готово, ничего не получается – он все откладывает, откладывает, откладывает. И вот в последнюю ночь – раз! И выдал! Моцарт, кстати, писал по заказу. Конечно, я не сравниваю себя с Моцартом… Но я всегда убеждал Илюшу (Олейникова. – Ред.), что от «Городка» больше всего ждут именно скрытую камеру. Потому что это – единственная абсолютно непредсказуемая вещь. Зритель прекрасно чувствует подставу, предсказуемость. А в скрытой камере – интрига, потому что навстречу ей идет живой человек. Он не учил слова, и ему наплевать на режиссуру. Этот человек никаких телевизионных и кинематографических тонкостей не знает, значит, он проявит себя предельно естественно. Это было самое интересное в нашей работе. При этом важно не быть подонком, не подбрасывать кошельки и не делать подобные пакости.

– Звезды любят смаковать в книгах подробности личной жизни, а читатели обсуждать их. У Вас эта тема тоже не вынесена на страницы. Почему? Вы специально это сделали?

– Да. Сознательно. Это – моя позиция. Семья – это мое. Она не принадлежит моим зрителям. Моим зрителям принадлежу я и то, что я делаю. А семья принадлежит мне. Хотя я при этом сильно рискую, потому что гораздо популярнее тот, кто рассказывает, с кем спит, сколько зарабатывает и какая у него квартира. Эта информация очень серьезно подогревает интерес к персоне. Поэтому интерес к личной жизни беззастенчиво эксплуатируется таблоидами. Впрочем, это – естественный интерес. Он свойственен почти всем людям. Но я не стремлюсь нравиться всем. Помните знаменитую реплику Фаины Георгиевны Раневской, произнесенную во время ее посещения выставки с Джокондой? Какой-то неотесанный мужик стоял, смотрел на полотно Леонардо да Винчи и вдруг сказал: «Ну, Джоконда, Джоконда… А мне вот не нравится…». Фаина Георгиевна тут же отреагировала: «За несколько столетий эта дама уже восхитила такое количество народа, что может позволить себе не понравиться одному дебилу».

– Насколько персонажи сыгранных Вами ролей Вам близки? Например, в книге описана реальная предыстория появления образа «человека из окна». Если бы была такая возможность, Вы бы стали работать «человеком у окна»?

–А я им и работаю всю жизнь – стою у окна и наблюдаю за происходящим в мире. С этим фильмом («Человек у окна», реж. Дмитрий Месхиев, 2009 г. – Ред.) вообще история интересная. В картине большинство историй рассказано мною. Там есть история про азиатских гастарбайтеров. Она просто сыграна импровизационно перед камерой. Но благодаря ей я в Узбекистане стал почти национальным героем. Недавно я был в Ташкенте на гастролях. Я туда летел со страхом. Ну как это: драматический актер и зал на четыре тысячи мест. Какой риск! Но, тем не менее, был аншлаг. И, конечно, в этом было больше не любви к конкретному артисту, а к конкретному поступку этого артиста. Они почувствовали, что в моем монологе, который я произнес, защищая бесправных работяг из Средней Азии, было что-то личное. И как немного нужно людям… Просто, чтобы о них сказали одно доброе слово, хотя бы в одном фильме. В результате – «неадекватная» реакция: я увидел свой портрет на «рабочих столах» в смартфонах и планшетах моих узбекских поклонников.

– Это из-за одной сцены?

– Да из-за одной сцены. Я и по сей день получаю интернет-сообщения: «Спасибо тебе, брат, за то, что мы – не чурки». С ошибками пишут, но как-то по-человечески, трогательно, пронзительно. В главном герое «Человека у окна», конечно, очень много от меня.

– Какого литературного героя Вам бы хотелось сыграть, но не удалось? Приходилось ли Вам играть Фигаро или Хлестакова?

– С учетом того, что я 10 июля 2017 года отметил свое шестидесятилетие, считаю, что мне не удалось сыграть почти всех литературных героев всей мировой литературы – прозы, драматургии, поэзии. Ну, практически всех. Кого из классических героев я сыграл? Тригорина из «Чайки», Гаева из «Вишневого сада», Дон Хуана из шекспировской комедии «Много шума из ничего», Кочкарева из гоголевской «Женитьбы» и еще нескольких персонажей.

– Но зато сколько литературных героев было в «Городке»!

– Но они же «выдуманы» были все! Мы понимали, что никто нас, кроме нас самих, снимать не будет! А раз это так – вот мы и наверстали в «Городке» все, что не сыграли и не сыграем уже никогда. Сейчас репертуар хороший проклевывается, но гипотетически: не в смысле предложений появившихся, а в смысле наличия ролей, которые я бы потянул. Ну, кто там на горизонте? «Король улыбается» или в другом варианте – «Король смеется» Виктора Гюго. Если бы я похудел – и «Короля Лира» смог бы забабахать. У меня как раз три дочери есть. Дай Бог, иметь к этой драме отношение только на сцене. Есть, есть хорошие «немолодые люди» в драматургии, к счастью. Вообще, у меня довольно дефицитный актерский возраст: пятьдесят-шестьдесят лет. Я, правда, отказываюсь от кинопроб и этим самым ограничиваю воплощение многих своих возможностей. Но зато лицо сохраняю.

– А разве можно попасть в картину без кинопроб?

– Все, что вы видели со мной, снято без кинопроб. Если режиссер хочет конкретного артиста, значит, он знает, про что будет снимать кино. Распределение ролей – это в огромной степени волевое творческое решение. А предсъемочные соревнования и спортивность в искусстве не люблю.

– Классических персонажей Вы играли нечасто. Но зато Вы приняли участие во всероссийских чтениях «Чехов жив» и в чтениях «Войны и мира» Льва Толстого.

– Не хочу себя хвалить, но мне кажется, что мое чтение классики получается очень неплохо. Вряд ли кто так читал «Конармию» Исаака Бабеля, как я. Эту вещь ведь всегда читали, как такое героическое произведение, как поэму в прозе о революции и все такое… Место действия в этом цикле рассказов очень популярно для сегодняшних политических ток-шоу. Поэтому «Конармия» сейчас читается совсем иначе. Но я это читал не с обличительным пафосом, а как просто Большую Литературу, которая в разное время изображает разную жизнь.

– А как, по-вашему, искусство сценического чтения возрождается?

– Да! Самое интересное, что у чтецов опять появляются зрители-слушатели. Но я не принадлежу к этой когорте артистов: я все-таки – не читающий, а играющий актер. Между тем, у меня есть программы чтения с Московским филармоническим оркестром в Зале Чайковского. Я читаю – «Алису в стране чудес» Льюиса Кэрролла, «Карлсона» Астрид Линдгрен, «Повести Белкина», «Метель» Александра Пушкина, «Декамерона» Джованни Боккаччо, «Незнайку» Николая Носова. От «Незнайки» я долго отказывался, думал: «Ну, что я буду совсем уж детскую литературу читать?» А там немало грустных, задумчивых эпизодов… Или «Карлсон»! Это же история о непонятом маленьком человеке.

– Можно сказать, сага об одиночестве…

– Конечно! И там, в «Карлсоне» очень большая драма! Такой пронзительный финал, когда Малышу дарят этого щенка. Я в этот момент выношу на сцену живую собаку. А на «Незнайке» у меня народ вообще рыдал. Потому что это история, как оказалось, не про детей, а про людей маленького роста. Там нигде не написано, что в «Незнайке» – дети.

– Да, Николай Носов называл их не детьми, а коротышками.

– Совершенно верно! Когда они, коротышки, покидают свой Цветочный город, улетая на воздушном шаре, провожающие их малышки хлопают в ладоши, обнимаются и даже плачут. А если в это время еще звучит пронзительная мелодия… Это же – потрясающий эффект! А музыку к этой постановке написал внук Тихона Хренникова – Тихон Хренников-младший, потрясающий парень. Очень талантливый. Когда читаешь такое славное произведение, а за твоей спиной звучит такая грандиозная музыка – сто двадцать инструментов, начинаешь обожать эту работу.

– А какой народ в Концертном зале имени Чайковского на Ваших условно «детских» спектаклях присутствует? Детвора?

– Там довольно интересный контингент собирается. Вообще, это – очень приятно, что в России есть дети, которые ходят слушать симфонический оркестр. Какая-то часть моих зрителей – мальчики и девочки, отправляемые со скрипкой в музыкальную школу. Но внешне они – совсем не ботаники. На моих чтениях где-то треть детей, остальные – взрослые. Очень интересно работать на две разные аудитории одновременно. Есть вещи, которые я делаю специально для детей, а есть – которые специально для взрослых. И работаю, и наблюдаю, как они смеются: эти, или эти, или весь зал одновременно. Очень интересно. Я это делаю специально. Я этим играюсь, использую, как прием. Вот начало Карлсона: «В городе Стокгольме живет самая обыкновенная шведская семья…». Эту фразу можно сказать по-разному. И реакция в зале будет разной.

– Для хорошего актера насколько важно знание художественной литературы, особенно классики?

– Вы знаете, я вас расстрою. Может быть, для хорошего артиста вообще знание литературы не имеет значения. Это тема – для бурного спора. Хорошему артисту важно не уметь думать. Ему нужно уметь чувствовать. Его личный опыт, может быть, соизмерим с опытом мировой литературы. Многое зависит от того, что актер пережил и как он в себе сохранил эти переживания. Он может к ним апеллировать и использовать их, как личный эмоциональный инструмент. Это, так сказать, «технология души», как бы парадоксально ни звучало это словосочетание. При этом есть примеры сверхобразованных актеров. Мало кто знает, насколько образованным человеком был Георгий Бурков. Актер, всю жизнь игравший простаков, дурачков, смешных людей, был человеком энциклопедических знаний.

– А как Вы относитесь к свободным киноинтерпретациям классических произведений. Как Вам «Вий–2» с Джеки Чаном, Рутгэром Хауэром и Арнольдом Шварценеггером, действие которого разворачивается в Китае. Гоголь, как говорится, в своем гробу должен юлой вертеться после таких постановок…

– В «Идиоте» Акиро Куросавы персонажи Достоевского превращаются чуть ли не в самураев. И мне все равно! Пусть хоть на Марс действие этого романа переносится. Также совершенно не важно, одеты герои шекспировских пьес про Ричардов или Генрихов в камуфляжные костюмы или в старинные камзолы. Мне безразлично, происходит ли действие «Палаты № 6» в современном сумасшедшем доме или в дореволюционном. Самое важное понять, сохранился ли тот самый авторский, гуманистический запал или нет. Вы уж извините за высокие слова, но если автора используют как повод, как имя, для фрондерства, для максимального проявления «себя любимого», значит, этот режиссер мне абсолютно неинтересен. Но в то же время я видел спектакль «Гамлет» Эймунтаса Някрошюса и совершенно не обращал внимания, кто из его актеров во что одет, какую эпоху отражают декорации. Потому что это был настолько «режиссерский» спектакль, с такой режиссерской волей поставленный, что эти внешние атрибуты меня не только не смущали, но даже помогали влиться в действие. Эти персонажи стали «созвучны» с моими сегодняшними проблемами. А есть ли на голове у этих персонажей букли ли нет – это второстепенный вопрос.

– Но ведь Эймунтас Някрошюс в свои постановки не вводил новых персонажей?

– Нет, но доктор Астров у Някрошюса – совершенно законченный наркоман, с которым воюет и дерется весь дом, пытаясь отнять у него сумку с морфином. Но как это сделано! Создатель спектакля словно спрашивает у зрителя: «С чего он стал таким?». И разве меня это смущает? Абсолютно нет.

– Но при этом диалоги у него чеховские, без изменения?

– По большей части да. Видите ли, язык сцены и язык первоисточника – это разные вещи. Шекспира читать довольно тяжело. Вы, вообще, пробовали читать шекспировские комедии? Если во время чтения вы засмеетесь два раза – с меня 100 долларов. Если вы хотя бы просто ухмыльнетесь… Почему же эти комедии все равно остаются великими? А потому, что как только их берут актеры, они начинают наполняться живой человеческой страстью, действием. В этих диалогах заложены внутри невероятные коридоры. Если актер побежит по ним в нужном направлении, зрителю в итоге будет очень смешно. В текстах Шекспира есть скрытые толчки и пинки, которые автор дает актеру. Поэтому в его драматургии слова становятся вторичными. И если ты хочешь вместо шекспировского четверостишья спеть сегодняшнюю частушку – Бога ради, тут вопрос меры и вкуса.

– Хочу задать Вам сложный вопрос, но тем не менее: Ваши любимые книги и персонажи?

– Давайте разделим их по вехам жизни. В детстве – это был «Тиль Уленшпигель» Шарля де Костера. Книга не детская и мрачная. Инквизиция и все такое… Но, тем не менее, она на меня произвела сильное впечатление. Далее. Я неоднократно намекал издателям, что пора давно переиздать американского писателя Джеймса Шульца. «С индейцами в Скалистых горах» – совершенно невероятная книга о том, как мальчишки пропали в горах и как они выживали, один – индеец, второй – белый. Подробно, долго, технологично, по-честному рассказывается, как они ставили силки, как они построили жилье, как они ловили рыбу, как они одевались, короче говоря, как они полгода прожили в горах. Феноменальная вещь!

Потом моим любимым героем стал авантюрист, навравший про себя половину из того, что мы о нем знаем, великий ювелир Эпохи Возрождения Бенвенуто Челлини, оставивший удивительное описание своей жизни. Далее идут, конечно, Хемингуэй и Ремарк… Но это уже литература, с которой надо расставаться до двадцати лет.

– А если вдруг кто-то случайно «заболел» Хемингуэем в тридцать пять лет?

– Значит, у этого человека есть некоторые проблемы с инфантильностью. Далее… Я открыл для себя Толстого и Чехова очень поздно. Парадокс! Для меня Толстой «начался» после сорока лет. Но не в рамках, разумеется, учебной программы. Но вдруг после сорока я начал читать «Войну и мир» и не мог оторваться целый месяц. Поверьте, я однажды за четыре дня чуть ли не всего Фолкнера прочитал – и «Город», и «Поселок», и «Особняк». Но с Толстым – другая история. Я наслаждался, я плавал в его тексте, рыдал, смеялся… У меня было ощущение пира какого-то. То же самое касается и «Анны Карениной». Но после прочтения этих монументальных произведений опять хочется прийти к короткой форме и почитать Чехова. С Достоевским у меня сложные отношения – не дорос до него, наверно. Но самые мои любимые русские писатели – Гоголь и Чехов. Я не понимаю, как они работали… Просто не по-ни-маю! У меня просто опускаются руки, когда я читаю их сочинения. Причем они – очень разные писатели.

– А как же «Наше Всё»?

– Пушкина не упомянул? Значит, я – дурак. Знаете, почему я его не упомянул? Потому, что он не относится к категории того, что открываешь для себя в какое-то время. Он просто с тобой всегда присутствует, как воздух. В жизни постоянно происходят какие-то открытия, что-то к себе приближаешь, что-то от себя отодвигаешь, а Пушкин всегда с тобой. Многие испытали на себе неудачное преподавание в школе, потом, как следствие, ненависть к сдаче экзаменов по русской литературе. И если ты, скажем, не получил стипендию, завалив литературу, значит, в этом виноват лично Лев Николаевич Толстой. Поэтому вся твоя ненависть персонифицируется на него. Но Пушкин является в этом случае исключением. Он – фантастический поэт!

Недавно я читал дочке «Евгения Онегина», они в школе его проходят. Боже! С каким наслаждением я читал вслух этот роман.

– А не можете сказать пару слов о современной российской прозе, поэзии, драматургии?

– Вы знаете, давайте я буду искренним: не занимает, к огромному сожалению, большого места в моей жизни современная российская литература. Но это совершенно не значит, что ее не существует. Это – не проблема литературы, а моя личная проблема. Это – проблема человека, который в силу своей специальности вынужден читать в изобилии современную российскую кинодраматургию. Читать мне ее приходится постоянно, потому что пару раз вляпался в такое г…, что больше не хочу повторения этого опыта. Заставляю себя сценарии читать. Это – ужасная пытка. Особенно, когда дело касается сериалов. И многие из этих сценариев рождают такую ненависть к печатному слову, что отдохнуть можно, взяв в руки либо Довлатова, либо Чехова. Вот мой честный ответ. Но это не отменяет существования современных авторов, не отменяет наличия среди них сверхталантливых и даже гениальных фигур.