Итоги года: знаковые книги 2021 года, по версии писателя Сергея Лебеденко

Текст: Сергей Лебеденко, писатель, журналист, автор блога «Книгижарь»

журнал «Читаем вместе», декабрь 2021

Вера Богданова. Павел Чжан и прочие речные твари. — М, АСТ, Редакция Елены Шубиной. — 443 с.

В начале ноября дебютный роман Веры Богдановой стал лауреатом премии «Мастера ужасов» 2021 года. Ужасного в книге и правда много: 2050 год, в России царят «новые девяностые», в которых поменьше свободы, зато побольше агрессивного передела собственности; в детских домах попадаются нечистые на руку воспитатели, которые потворствуют насилию над детьми; страна стала сателлитом Китая, и технологические гиганты вводят повсеместно биочипы для наблюдения за гражданами. Главные герои романа, Павел Чжан и Игорь Долгов, оказываются в самом эпицентре этого варева из конфликтов, обнаруживая внутренних демонов и с большим или меньшим удовольствием выпуская их на свободу.
Роман Богдановой сделал важную вещь: в очередной раз сломал стену между как бы «высокой» литературой и фантастикой и показал, что о серьезных темах вроде насилия в детдомах или опасности слияния бизнеса и государства можно говорить языком фантэлемента, — и получается выразительно и страшно.

Татьяна Замировская. Смерти.net — М., АСТ, Редакция Елены Шубиной. — 576 с.

Еще один роман о слиянии цифрового мира с реальным, но на этот раз через цифровое бессмертие — ученые научились копировать сознание живых людей на случай их смерти. После смерти дубликаты «активируются» в цифровой среде, и с ними можно общаться по мессенджеру, как с живыми людьми — да и дубликаты себя и воспринимают как живых людей. Но поскольку сознание — это еще к тому же опыт и воспоминания, мир мертвых быстро превращается в большой город со своими местами жизни, досуга и даже конференц-центром. Единственное условие: мертвым запрещено влиять на жизнь живых. Условие это они мгновенно нарушают, и героине романа предстоит столкнуться с последствиями — а заодно разобраться, почему в реальном мире муж нанес ей больше десятка ножевых ранений.
Если можно было бы дать роману одно определение, то — «обманчивый». Под остросюжетным киберпанком о всепроникающих мертвых прячется полноценный философский роман о природе сознания и о том, что его можно обнаружить в самых неожиданных местах. В российской литературе плохо с восприятием идей современных философов, но Замировская эту оплошность исправляет — современная феноменология и объектно-ориентированная онтология здесь подаются в понятном виде, и, главное, органично вплетены в сюжет: ведь, если цифра может влиять на материю, то что такое материя вообще?

Оксана Васякина. Рана. — М, Новое литературное обозрение. — 280 с.

Российские писатели только осваивают жанр автофикшн, то есть «вымысел реальных фактов», по выражению французского автора Сержа Дубровского, проще говоря, изложение реальных событий художественным стилем. «Рана» в этом смысле — прекрасный образец жанра, хотя и завязан на печальном событии: героиня (и, одновременно, автор и рассказчица) везет прах матери из Волжского в Усть-Илимск, при этом на сравнительно небольшом пространстве текста удается поговорить о многом — похоронной бюрократии, неудобном транспорте, самолетах, которые вызывают испуг своим дребезжанием, отношениях с родителями в патриархальном окружении. Но это внешняя рамка, а есть внутренняя: Васякина рассуждает о том, можно ли вообще писать сюжетную прозу, осмысляет свою гомосексуальность и феминизм. Но центростремительная сила романа снова выводит ее на отношения с матерью: душевное, характерное, телесное сближение, которое парадоксальным образом возможно только после смерти.

Наталья Репина. Жизнеописание Льва. — М: Inspiria. — 224 с.

В детстве Лева открывает в себе потребность «разговора с бессловесными» — он извиняется, когда ударяется о стол, задевает дверь или раскидывает камни по дороге. К сожалению героя, большинство людей на такой уровень эмпатии не способны — и пока дачный поселок в долине Сетуни охвачен любовными интригами, поимкой беглого зэка и детской «бузинной войной», Лев посреди этих событий открывает свою «иномирность», а вместе с ней и любовь к книгам — они сделаны из деревьев, а значит, и из боли. Боль — топливо, питающее мир. Но книги, по крайней мере, интересно пахнут — и буду сопровождать Льва остаток его странной жизни.
Еще в первом романе «Пролог» Репина показывала, как мечты о будущем формируют настоящее человека и живут с ним, даже если этим мечтам не удастся реализоваться в полной мере. Но «Пролог» охватывал только пятидесятые годы, теперь же идея раскрывается в масштабах целой жизни. Ключевое понятие здесь — тот самый бодрийяровский симулякр, копия несуществующего оригинала. По Бодрийяру, мир модерна превратился в один бесконечный набор таких копий, бесконечный ряд означающих, под которыми не скрыто означаемое. Но Репина делает следующий шаг: даже если бытие проходит в окружении симулякров, от этого оно не перестает быть бытием, то есть содержательно сложным, интересным, важным микрокосмом. Если чуть проспойлерить сюжет, важная часть жизни Льва оказывается таким вот симулякром. Но делает ли это саму жизнь менее ценной?

Евгения Некрасова. Кожа. — М: Bookmate Originals

Крепостная крестьянка Домна и чернокожая рабыня Хоуп встречаются на полях николаевской России и меняются кожей. Дальше их ждет странная, в чем-то жутковатая жизнь в мире, где людей принято продавать, а у говорящих животных больше прав, чем у человеческих существ.
Некрасова часто говорит о том, что в российском литературном каноне много мужского взгляда на мир и притом взгляда привилегированного. Так что логично, что подрывать этот взгляд нужно изнутри — из сердца самого дореволюционного нарратива. Некрасова и делает это, притом эффектно рифмуя крепостнические порядки с американским рабовладением. Ключевой прием: индуцирование языковых абстракций, которые не стирают различия, а скорее их нюансируют. Самый известный пример в творчестве писательницы – «выросшие/невыросшие» в «Калечине-Малечине». В «Коже» «работающие» и «неработающие» разделены по обе стороны океана, но человеческие отношения преодолевают границы, выстраиваемые абстракциями. Абстракции вообще почти всегда проигрывают: «Посланник судьбы» неработающей хозяйки Домны превращается в плохого мужа, но все равно остается поименован Посланником судьбы – уже с привкусом горькой иронии.
Но ближе к концу романа этот прием начинает утомлять, а оригинальный сюжет встает на предсказуемые рельсы и сюрпризов не преподнесет. Впрочем, сюжетную вторичность сама подача материала искупает — так исторические романы у нас еще не писали.

Людмила Петрушевская. Черное пальто. Страшные случаи. — М.: Альпина паблишер, 2022. — 244 с.

Рассказ Людмилы Петрушевской «Гигиена» многие вспоминали в самом начале пандемии: там очень хорошо показано, как невидимый убийца может проникать прямо в дом и убивать наповал, оставляя домочадцев беспомощными. Но Петрушевская в принципе славится своей способностью из деталей быта собирать кошмар — такие «Очумелые ручки» от мира ужасов, ну или русский Стивен Кинг: он ведь тоже брал самые типичные для Америки вещи и превращал их в хоррор.
Помимо опубликованных рассказов, в новый сборник вошли два новых — «Алло» и «Старый автобус». Петрушевская продолжает работать с тайнами постсоветского человека и превращать их в страшные сказки на ночь — хороший способ чуть-чуть оградиться от реальных ужасов повседневных российских новостей.

Антон Секисов. Бог тревоги. — Спб, Лимбус-Пресс, 2021. — 272 с.

Новый роман Антона Секисова отчасти похож на экскурсию по кладбищам – а именно, по питерским кладбищам, – где герой пытается отыскать собственную могилу, ну или источник фотошопа, который сделал таинственный поклонник. Смерть и Петербург идут в обнимку дольше, чем существует город, и все-таки могилы в романе не главное, как и сюжет (о чем рассказчик по имени Антон не преминет посокрушаться). В конце концов, «хождение на кладбище в Петербурге следовало бы сравнить с хождением в тир в самый разгар войны».
И если в предыдущем романе, «Реконструкция», сюжет как будто сдерживал автора, то тут он отбросил всякие формальные рамки и стал делать то, что умеет лучше всего – жечь напалмом.

Среди молодых поэтов и поэтесс я разглядел заросшего неровной щетиной мужчину в женском платье, которого все называли «человек-метамодерн». Он привел с собой стенографистку, ведшую запись происходившего. Судя по стуку, она фиксировала для вечности даже случайные реплики. Как знать, что из произнесенного представляет не большую ценность, чем звуковые помехи, а что станет тем заклинанием, тем зашифрованным в торе именем бога, от разгадки которого перевернется мир. В любом случае, простая студентка-стенографистка этого знать не могла, вот она и фиксировала без исключения все, и так в стенограмму попал и наш диалог о благовониях.

У Секисова получилось в похождениях своего литературного альтер-эго нащупать самосознание поколения миллениалов – взрослых с мозгами детей, которые не очень понимают, что с этой жизнью делать, и по привычке подходят к каждой трудности, как к миссии с вертолетиком из GTA. Какие тексты за последние пару лет только не называли «романа поколения», но в яблочко попал почему-то только этот.

Михаил Зыгарь. Все свободны: история о том, как в 1996 году в России закончились выборы. — М.: Альпина паблишер. 2021. — 424 с.

Михаил Зыгарь продолжает заглядывать за кулису российской политической жизни. И если во «Всей президентской рати» он изучал ранний путинский период на материале интервью со многими названными и неназванными ключевыми политическими игроками, то в новой книге он обратился к 1996 году — моменту, когда политтехнологи сделали все, чтобы страдающий от болезни сердца президент Ельцин вернулся на второй срок. Из интервью с журналистами, политиками, бизнесменами получается интереснейшее повествование — такой слепок эпохи. В итоге самым удивительным в книге оказывается не то, с какой легкостью люди стали ломать институты независимой журналистики и парламентаризма – это понятно, а то, как легко было усматривать за этим сломом борьбу за истинную демократию. Своеобразный урок на будущее.

Артём Серебряков. Фистула. М.: ИД «Городец». 2021. — 352 с.

«Киберпанк, который мы заслужили», как резюмировал сам Артем. Ну да, а еще: книга об опасностях всеобщей памяти, которую в последнее время принято фетишизировать (в этом смысле «Фистула» стоит в том же ряду, что и «Погребенный великан» Исигуро); о том, что романтическая любовь – на самом деле токсическая штука; а еще о том, что уют – потемкинская деревня, еще одна ширма, которая скрывает чудовищное, и самое страшное, что уют воспоминаний в будущем можно продавать и покупать. Текст-предупреждение, от которого трудно оторваться – еще и в линчевской атмосфере.

Иван Шипнигов. Стрим. — М.: Лайвбук. 2021. -480 с.

В новом романе Шипнигов берет прием полифонии и возводит его в абсолют: события показываются с точки зрения трех главных героев, причем от первого лица и языком соцсетей — здесь всегда сбивчивый ритм, разговорный язык фейсбука и вконтакта, через который раскрываются мельчайшие детали жизни героев в Москве после переезда. Получается забавная комедия положений, в ходе которой герои растут, меняются, меняется и стиль их повествования, так что изменения получаются наиболее наглядными. Наверное, лучше всего «Стрим» смотрелся бы — нет, не в виде стрима, а в виде книжного сериала, формата, набирающего популярность. Но даже в качестве книги он может побороться за внимание читателя с некоторыми ситкомами.