Драма длиной в полжизни

Книга Павла Басинского «Соня, уйди!» вышла в издательстве «Молодая гвардия». Это диалог писателей Павла Басинского и Екатерины Барбаняги. Мы публикуем отрывок из книги, связанный с уходом Льва Николаевича из Ясной Поляны 110 лет назад – в ночь на 28 октября (10 ноября) 1910 года.

Басинский Павел: Соня, уйди! Софья Толстая: взгляд мужчины и женщины. М.: Молодая гвардия, 2020. — 416 с.

Супруга Льва Николаевича Толстого Софья Андреевна (1844-1919) еще при жизни мужа стала не менее легендарной личностью, чем он сам. И сегодня ее фигура привлекает биографов, кинематографистов и театральных деятелей. Она прожила с Толстым почти полвека, родила тринадцать детей, была его верной подругой и литературной помощницей. Но именно из-за конфликта с женой Толстой в 1910 году бежал из Ясной Поляны. Писатель и журналист, лауреат премии «Большая книга» Павел Басинский решил написать книгу о Софье Толстой в необычном формате — онлайн-диалогов с поэтом и прозаиком из Санкт-Петербурга Екатериной Барбанягой. Два взгляда — мужчины и женщины. Две точки зрения на судьбу великой жены великого писателя. В Приложении публикуются малоизвестные тексты С. А. Толстой и очерки о ней Власа Дорошевича и Максима Горького.

П.Б./ Завещание Толстого было крайне обидно для нее. Просто обидно. То есть после пятидесяти лет совместной жизни она теперь «не при делах»? Ни строчки, написанной мужем, ей не принадлежит? Даже письма к ней? Даже сцена объяснения Лёвина с Кити, списанная из общей биографии? Ничего?

Знаете что, Катя? Мы не сможем с вами разобраться в этой ситуации до конца. Она слишком интимна.

К.Б./ Но почему-то люди хотят в ней разобраться. Иначе не было бы такого интереса к семье

Толстых.

 

Графиня изменившимся лицом бежит пруду

П.Б./ И все-таки как вы думаете: попытка Софьи Андреевны утопиться после «ухода» мужа — это тоже трагический театр? <…> Выскажу свое мнение. Это был театр, но такой уже «смертельный» театр. Потому что она реально могла утонуть. И если бы это произошло, это внесло бы совсем иную краску в «уход» Толстого. Она доказала бы, что она, да, была «жертвой» своего мужа. Доказала бы то, что она раньше писала в своем Дневнике. И слава богу, что это не сбылось!

К.Б./ Это не был театр. На кого ей было производить впечатление? Неужели вы не поняли, что весь ее «театр» во все годы сознательной жизни был театром для одного зрителя? Если и была доля мысли, что кто-то передаст Льву Николаевичу о ее попытке утопиться и он, пожалев ее, вернется, то, мне кажется, доля эта была ничтожна… Я думаю, она уже не верила, что он вернется. Последние дни у нее было совсем отчужденное и тяжелое настроение. Да и она-то как раз, в отличие от всех остальных, понимала, что «уход» будет для Толстого смертельным.

Сколько раз она стояла на крыльце, волнуясь, что он уехал верхом и попал в ливень. Она знала, как важно для него рациональное питание, как легко задеть какой-либо из его больных органов — и пиши пропало. Лучше ее никто не видел общей картины его состояния здоровья.

У Софьи Андреевны в момент осознания случившегося при прочтении первых строчек письма

произошло и осознание полного проигрыша. Вот и все. Конец. Борьба окончилась не в ее пользу. И что делать дальше? Это же не просто старик ушел от старухи, это Лев Толстой ушел от своей жены — это мировая сенсация. Софья Андреевна в данной ситуации оказалась абсолютно голой перед всем миром, ей нечем оправдаться — поступок мужа не переиграешь, словами не перебьешь. Значит, пришло время самого последнего, давно задуманного, давно принятого в душе шага — покончить с собой. Как, помните, мы с вами говорили о первом

«уходе» Толстого — что надо же было не только болтать, но и действовать. Так и Софье Андреевне, сколько же было угрожать и трясти бутылочкой с опиумом у всех перед носом — надо решиться. Этот план она составила заранее, еще до «ухода», предчувствуя его. <…>

Я даже, кажется, понимаю, почему не опиум. Хотя это ведь проще — подняться к себе, взять со стола пузырек, выпить. Это и быстрее. Но ей нужно было время для решимости, время немного перевести дух. Она молча, без стенаний, воплей, бежит к пруду, оглядывается мало, уходит на дно с открытым ртом (это не соответствует работе инстинкта самосохранения). Мне об этом так же сложно судить, как и вам, но что чувствует человек, испытывающий желание покончить с собой, я знаю. Думаю, довольно много людей подвержены этой слабости.

Но что испытывает человек, доведенный до крайнего шага, — я не знаю, честно. Только я именно так чувствую и вижу Софью Андреевну в этот момент. Вот такой будет мой вам ответ. Это была настоящая попытка самоубийства.

 

«Левочка, голубчик, вернись домой…»

П.Б./ Не обижайтесь, Катя, но, читая вас, я… улыбался. Дело в том, что ваше описание поведения Софьи Андреевны — это, конечно, «театр». Правда, он мог закончиться плохо, потому что вытащить из воды женщину в намокшем платье начала ХХ века, которое весило не знаю сколько килограммов, было непросто. Слава богу, рядом оказались двое мужчин и физически сильная дочь. В этом месте было глубоко, там уже тонули люди без тяжелых женских платьев.

Нет, я не считаю, что, когда Софья Андреевна бежала к пруду, у нее в голове была мысль: «Вот я их всех проведу». Она действовала интуитивно, но действовала так же, как и в прежние попытки «самоубийства». Она бежала и оглядывалась. Она знала, что за ней бегут и что ей не дадут броситься в пруд. Но она поскользнулась на мокрых мостках и упала

в воду.

Для кого был «театр»? Для Льва Николаевича в первую очередь. Это был ее единственно возможный ответ на его «уход». Пыталась утопиться, но ей не дали. Ему об этом, конечно же, сообщили. Он был в ужасе, плакал в келье своей сестры Маши в Шамордине, когда говорил об этом. Она рассчитывала, что, узнав о ее попытке утопиться, он, может быть, вернется. Для кого еще? Для прессы, уж извините. Одна из первых телеграмм в газеты содержала слова, которые стали крылатыми: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду».

Словом, она продолжала «изображать жертву». Она и была жертвой в это время — прежде всего интриги Черткова и Саши. Но и будучи настоящей жертвой, она тем не менее продолжала ее «изображать». Она уже не могла остановиться. И за это ее еще больше жалко.

Это была какая-то ужасная драма длиной в полжизни. Толстой 25 лет «изображал уход» и в конце концов «ушел». Софья Андреевна долгие годы «изображала жертву», угрожала суицидом и в конце концов не покончила с собой. Но кто бросит в нее камень за это? И, кстати, не надо забывать, что Софья Андреевна была верующей женщиной. Самоубийство — это грех, она это знала. Не надо забывать, что к тому времени у нее были уже не только взрослые дети, но и немало маленьких внуков и внучек. Она не могла не думать о них.

Я думаю, что и Лев Николаевич несколько заигрался с «уходом», растянув его на 25 лет, и Софья Андреевна заигралась с «суицидом», тоже растянув его на долгий период жизни. Помните, я цитировал Тютчева? «О, как убийственно мы любим…» Да, любили, а с другой стороны — кто первый выхватит револьвер? Первый выхватил он. Сделал то, чем пугал ее всю жизнь. Но сделал это не для того, чтобы ее испугать, а чтобы свою жизнь спасти. Этого

многие не понимают, видя в «уходе» Толстого некий сильный поступок. А он просто устал от истерик, от преследования, от того, что нужно прятать дневник в сапоге, а она все равно его находит. От ее ночных визитов в его кабинет, где она рылась в его бумагах. От того, что с окон его кабинета, который выходил на балкон, сняли занавески, якобы для стирки, а на самом деле, чтобы можно было подглядывать за ним: куда он прячет дневник с «завещанием». От того, что не давала ему никуда уехать одному: ни в Стокгольм, куда его позвали на конференцию в 1909 году, ни к Черткову в Мещерское, а если он уезжал к Татьяне в Кочеты, она места себе не находила.

Знаете, что я вам скажу? Она его слишком любила. До деспотизма. Лучше бы полегче. Но закончим об этом. В любом случае это только наши предположения. Факт же заключается в том, что после «ухода» Толстого в Ясную Поляну съехались все дети, кроме Льва, который был в Париже. Такой «съезд» взрослых детей, которые должны решить, что делать семье в этой ситуации. По старшинству: Сергей, Татьяна, Илья, Андрей, Михаил. Плюс Саша, которая

в собрании не участвует, потому что собирается поехать за отцом, и только она знает, где он.

И вот угадайте, какой главный вопрос стоит перед детьми? Главный вопрос: что делать с душевнобольной матерью после отъезда Саши? Кто будет следить за тем, чтобы она не покончила с собой или еще чего-нибудь не сделала? <…>

А отец? Разве их не волновало, что с ним? Ему 82 года, а он неизвестно где. Волновало. Но не до такой степени, как состояние матери. Андрей просто говорил, что отыскать отца ничего не стоит, что губернатор и полиция, вероятно, уже знают, где он, что наивно думать, что Лев Толстой может где-нибудь скрыться. Газеты сейчас же это пронюхают.

Установится особого рода спорт: кто первым найдет Толстого. Это его буквальные слова. Все дети, кроме Саши и Михаила, написали отцу свои письма. Эти письма Льву Николаевичу в Шамордине передала Саша. Вместе с ними она передала ему письмо от Софьи Андреевны. Когда читаешь его, волосы встают дыбом.

«Лёвочка, голубчик, вернись домой, милый, спаси меня от вторичного самоубийства. Лёвочка, друг всей моей жизни, всё, всё сделаю, что хочешь, всякую роскошь брошу совсем; с друзьями твоими будем вместе дружны, буду лечиться, буду кротка, милый, милый, вернись, ведь надо спасти меня, ведь и по Евангелию сказано, что не надо ни под каким предлогом бросать жену. Милый, голубчик, друг души моей, спаси, вернись, вернись хоть проститься со мной перед вечной нашей разлукой.

Где ты? Где? Здоров ли? Лёвочка, не истязай меня, голубчик, я буду служить тебе любовью и всем своим существом и душой, вернись ко мне, вернись; ради бога, ради любви божьей, о которой ты всем говоришь, я дам тебе такую же любовь смиренную, самоотверженную! Я честно и твердо обещаю, голубчик, и мы всё опростим дружелюбно; уедем, куда хочешь, будем жить, как хочешь.

Ну прощай, прощай, может быть, навсегда.

Твоя Соня»

Он прочитал все письма и ранним утром поднял Маковицкого, Сашу и Феокритову и, даже не попрощавшись с сестрой Машей, уехал на станцию, сел в первый же поезд и умчался навстречу своей смерти в Астапове.

Почему? Потому что из писем детей он понял: они не собираются удерживать мать в Ясной Поляне. Никто из них не собирается забрать ее к себе. Но главное — они и не смогут этого сделать. Она все равно поедет за ним, как только узнает, где он.

Софья Андреевна с сыновьями и Таней в специально выкупленном вагоне приехали в Астапово, когда Толстой уже умирал. Сергея и Татьяну пустили к отцу, остальные сыновья не решились пойти к нему, чувствовали вину. Софью Андреевну к мужу не пустили.

Есть страшная киносъемка. Софья Андреевна крадется вдоль стены дома Озолина в Астапове, заглядывает в окна. Открывается дверь. Она пытается зайти, но какая-то молодая женщина толкает ее в грудь и закрывает дверь. Это — ее дочь Саша.

Ужасно? Но мы не всё видим в кадре. Мы не видим кинооператора, который идет за Софьей

Андреевной и тоже собирается войти в дом, чтобы снять «исторические кадры» — как умирает Толстой. И это была бы, поверьте мне, очень дорогая пленка. Ее владелец просто озолотился бы на ней. Саша так и пишет в своем дневнике, что пришла в ужас, когда увидела за спиной матери кинооператора и услышала треск его аппарата. Вот почему она

оттолкнула мать и заперла дверь. Ну, и кроме того, врачи действительно не советовали пускать Софью Андреевну к мужу. Какая-то надежда на выздоровление все-таки оставалась, и они опасались, что если он увидит ее, у него не выдержит сердце. Софью Андреевну пустили попрощаться с ним, еще живым, но после укола морфия. Она что-то ему шептала, целовала его, но мы не знаем, слышал ли он ее. Потом Софья Андреевна встала и ушла. Когда я представляю себе этот финал их жизни, я даже не хочу ничего комментировать. Скажу так: это была жизнь. И это была смерть. И еще: человек полагает, а Бог располагает. Толстой любил эту фатальную мудрость.

 

Отрывок из книги Павла Басинского и Екатерины Барбаняги опубликован в ноябрьском номере «Читаем вместе» (2020)