В издательстве «Книжники» вышел комический роман финалиста Пулитцеровской премии Натана Ингландера «Кадиш.сom»

«Кадиш.сom». Ингландер Натан. М.: ИД Книжники. 2020 — 190 с.

Это острая и ироничная история о метаниях между современной реальностью и заветами предков. После смерти отца герой принимает прагматичное решение — воспользоваться услугами специального сервиса: чтение заупокойной молитвы по усопшему. Однако переложив на других эту обременительную обязанность, он оказывается в положении библейского Исава, что продал первородство за чечевичную похлебку. И теперь ни любовь к семье, ни здравый смысл, ни нужда — ничто не остановит его в попытке обрести утраченное, а заодно и перевернуть вверх дном жизнь прочих персонажей.
Натан Ингландер, американский автор рассказов, родился в Вест-Хэмпстеде на Лонг Айленде и вырос в Ортодоксальном Еврейском сообществе. Закончив Академию Хебрю округа Нассо (Hebrew Academy of Nassau County), поступил в Государственный Университет Нью-Йорка в Бингемтоне (State University of New York at Binghamton), где изучал литературу и писательское дело, а также посещал Писательские курсы Университета штата Айовы. В середине 90-х переехал в Израиль, где прожил пять лет. Сейчас Ингландер живет в Бруклине, Нью-Йорк, и Мэддисоне, Висконсин. Преподавает писательское мастерство в Городском Университете Нью-Йорка Хантерского Колледжа (CUNY Hunter College), а также курс художественной литературы по программе «Изобразительное Искусство» Нью-Йоркского Университета.
Публикуем отрывок из книги.
***
Вот он, Ларри, в доме Дины: лежит, еле втиснувшись на узкую кровать племянника, в узкой комнате племянника, замерзая под тонким полиэстеровым одеялом в арктическом холоде, нагоняемом кондиционером.
В первую ночь траура Ларри не спится: вся его просветленность, достигнутая на сеансах дзадзэна, не помогает дистанцироваться от шока, который вызывают у него собственные мысли.
Ему хочется крикнуть: «Папа!» Ему хочется крикнуть: «Мамочка!» И эта добавившаяся к скорби регрессия пугает его. Взрослый мужчина, фрустрированный своей фрустрацией, подавляющий свою боль.
Если бы Ларри сам не начал впадать в детство, Дина так и так отправила бы его туда одним пинком: устроила его в норке одиннадцатилетнего мальчишки, хотя могла бы постелить тридцатилетнему брату в кабинете — комнате, более достойной его статуса дядюшки.
Но именно в кабинете отец впервые почувствовал себя дурно, когда приехал навестить их на Песах. Именно в кабинете отец выздоравливал в промежутках между многочисленными поездками в больницу, вплоть до последней, роковой госпитализации. В сознании Дины эта комната заперта на все замки.
Потому-то Ларри и досталась узкая койка, на которой он теперь поворачивается лицом к сияющему аквариуму племянника.
Водянистый свет аквариума озаряет стену напротив, окатывая волной Ларри. Рыбки мелькают на фоне полки с гигантскими кубками: Ларри в пору занятий спортом подобных наград не получал.
И теперь ему хочется не докричаться до родителей, а накричать на сестру, сердясь… на что именно, он даже выразить не может. Может, на свет аквариума — включенный, слепящий, не дающий спать человеку, измочаленному бессонницей? Или на то, что в их семье, и до того маленькой, старшая сестра не смогла уберечь отца от смерти? Или на то, что, когда Ларри был в нежном возрасте своего племянника, Дина, хоть и была старше и мудрее, не смогла удержать их малахольную мать от побега в округ Марин с новым муженьком — этим посмешищем, этим повернутым на нью-эйдж Деннисом: молодожены удрали сразу после свадьбы, состоявшейся в тот же день, в который их дорогой отец взял в руки гет1. С процедуры своего развода в раввинском суде мать прямиком — в буквальном смысле — отправилась под хупу в парке Проспект2, где Ларри был вынужден держать одну из стоек хупы, когда Деннис разбивал бокал, топча его своей ножищей в практичной сандалии «Биркеншток».
При этом воспоминании Ларри качает головой, прижимает к лицу подушку так крепко, что перед глазами вспыхивают звезды, и догадывается: возможно, он сердит на Дину только потому, что она олицетворяет все, что осталось от единственной семьи, какая у него была.
Теперь их всего двое, одни-одинешеньки.
Вот только Дина не одинока. У нее есть муж, и трое детей, и сотни религиозных соплеменников, которые всю неделю будут ходить сюда косяками. Это же евреи южных штатов, Мемфиса, Грейсленда — они никогда не отступятся и никогда не отвяжутся.
Переутомление и переживания, непрекращающийся анализ своего горя — все это сильнее Ларри: он капитулирует и слезает с кровати.
Заползая обратно под детское одеяло, сам себя укутывая, Ларри дрейфует в этой сладостной темноте в сторону дремоты.
Но забыться не может — его преследуют мысли о смерти и сырой земле, о камешках, барабанящих по гробу, и о бестелесной душе, официально отделенной от тела, — о тени своего отца, которая блуждает на свободе. Когда тело самого Ларри покоится на этой узкой, как гроб, койке, вытянув ноги, до удушья переполненное суевериями, становится ясно, что он, когда отца хоронили, откопал свое прежнее, верующее «я».