«Книги моей жизни» Антона Шагина

Интервью: Марина Зельцер, «Читаем вместе», июль 2021

Антон Шагин действительно проснулся знаменитым после роли Мэлса в «Стилягах» Валерия Тодоровского. Хотя по его словам, ничего в его жизни тогда не изменилось. С тех прошло тринадцать лет. За это время в его киношной биографии не случилось ни одной проходной роли, а Верховенский в «Бесах» был сыгран не просто мощно и филигранно, а вообще непостижимо даже для самого режиссера Владимира Хотиненко. Что уж говорить о театре, где первой работой стал Лопахин, которого ему, совсем молодому актеру, доверил Марк Анатольевич Захаров, Пер Гюнт, а вскоре в Александринке — Алексей Иванович в «Литургии Zero» по «Игроку». Затем последовали роли и по современной литературе, а не так давно он влез в шкуру Бендера, причем в мюзикле. А 22-го июня в Ленкоме состоится премьера спектакля «Доходное место», где Шагин сыграет молодого максималиста Жадова. Как он относится к этой абсолютно разной литературе, с которой его свела актерская судьба, что его радует и подпитывает как читателя и человека, мы и поговорили с Антоном, который уже выпустил не одну книгу своих стихов.

— Антон, ты мне как-то сказал, что пришел учиться в Школу-студию МХАТ совсем не книжным человеком…

— Так и было. Я до сих пор ощущаю свое невежество, поэтому стараюсь смотреть, читать, узнавать, это единственный путь человеческого развития. «Человек,- как говорил Достоевский, — «есть существо на Земле развивающееся».

— А ты помнишь, кто в институте повернул тебя в сторону книги, литературы?

— У нас была замечательная педагог по литературе Инна Соломоновна Правдина, совершенно гениальный человек, старейшина. Она могла закончить лекцию словами: «Толстой уехал из Ясной Поляны», а следующую начать с этой же фразы, продолжая «Он оказался на станции Остапово, где и скончался». Инна Соломоновна жила со своей столетней матушкой, хотя ей самой уже было лет восемьдесят. Вскоре матушки не стало, и я спросил: «Может, вам чем-то помочь», на что услышал: «А приходи рамы заклеить». Я пришел, мы заткнули их ватой и заклеили скотчем. Сразу скажу, что на оценки это никак не влияло, но мне повезло — Инна Соломоновна стала раз в месяц или в три недели приглашать на чай. Она была жуткая сладкоежка (смеется), я приносил какую-нибудь скудную печеньку или тортик, но у нее еще свое всегда было, и мы сидели на кухне, все это поедали, иногда она еще брала у меня сигарету, покуривала и рассказывала, как дружила с сестрой Есенина и всякие другие фантастические вещи. Так с Инны Соломоновны, с Есенина, с классики начались мои отношения с литературой.

-Какой классик тогда оказался тебе особенно близок?

-Достоевский. На мастерстве актера нам дали задание сделать самостоятельные отрывки, а я в тот момент начал читать «Идиота». И настолько меня это увлекло, что я решил готовить сцену Мышкина с Рогожиным после убийства Настасьи Филипповны. Я интуитивно почувствовал Мышкина и находил в нем какую-то внутреннюю схожесть,

например, в темпераментности. Пожалуй, это были первые серьезные прочтения большой литературы и подключения к материалу.

— А уже в профессиональной жизни тебе достались другие герои Достоевского.

-Да, и мне кажется, Достоевский еще не раз войдет в мою жизнь. Я очень жду встречи с ним, потому что этот автор абсолютно бездонный.

-Многие актеры, игравшие Достоевского, признавались, что сейчас не перечитывают его не для работы, потому что он очень мрачный, задавливающий, болезненный и психологически плохо на них влияет, хотя в молодости они обожали его…

-А для меня Федор Михайлович и сейчас один из самых светлых писателей, потому что, несмотря на катастрофы, происходящие у него в романах, он всегда оставляет своим героям возможность спастись как людям, подняться с любого дна. Я не вижу в его произведениях темноты, безысходности. Он бесконечно верит в своего героя и в человека вообще. Для меня у Достоевского всегда читается путь любви, как и у Маркеса, роман которого «Любовь во время чумы» меня невероятно вдохновляет. Но выход только один – начать с самого себя, сомневаться, ошибаться, но всегда искать свет.

-В твоей актерской театральной биографии сразу появился Чехов. Какие отношения связывают тебя с Антоном Павловичем?

-Когда мы с Марком Анатольевичем репетировали «Вишневый сад», я готовился, читал и письма самого Чехова этого периода, и его произведения, и анализ пьес известных авторов и прочее-прочее. Антон Павлович был мне невероятно интересен, но когда на прошлый Новый год мне подарили книгу «Жизнь Антона Чехова» Дональда Рейфилда, английского исследователя, то он мне открылся еще с другой стороны, совершенно по-новому. Читая, я получал огромное наслаждение. Это полная биография Чехова, где подробно описана семья нашего великого классика и условия, в которых он жил. Я увидел, что он еще более ироничный, более счастливый и созидающий, путешествующий и ошибающийся, ищущий любви, разочаровывающийся, в общем, невероятно живой человек интереснейшей судьбы. Здесь мне кажется, подойдут слова Плисецкой: «Характер – это и есть судьба». И Чехов, на мой взгляд, свою судьбу вершил сам – это и поездка на Сахалин, все его подвиги, и то, что он за сахалинских детей так ратовал, отправил туда не одну библиотеку, лекарства… Он вообще столько всего успел, что это изумляет и восторгает. Мы часто неправильно распределяемся, расставляем приоритеты, а он явный пример того, как стоило бы каждому прожить жизнь. При этом меня потрясает его удивительная сдержанность, тактичность, скромность. Хотя ничто человеческое ему не было чуждо. И это еще раз говорит о том, какой он был живой, настоящий. Как я хотел бы познакомиться с ним! Правда, не уверен, что выдержал бы его ироничный, чуть насмешливый, порой желчный тон, но уверен, что это было бы для меня чрезвычайным событием.

Продолжение читайте в июльском номере журнала «Читаем вместе»