Слово об Амосе, учителе и друге (опубликовано в №1/2 2020 «Читаем вместе»)

ПРОШЕЛ ГОД СО ДНЯ УХОДА ИЗРАИЛЬСКОГО КЛАССИКА АМОСА ОЗА.

О СВОЕМ УЧИТЕЛЕ, КОЛЛЕГЕ И ДРУГЕ ГОВОРИТ ПИСАТЕЛЬ ДАВИД ГРОССМАН.

Примерно раз в месяц ранним утром я отправлялся из своего дома, что неподалеку от Иерусалима, к Амосу в Рамат-Авив. Он, бывало, готовил мне «самый лучший кофе в городе», как говаривал, и мы усаживались и беседовали. Мы говорили о ситуации в стране. Об этом кровопролитии, которое продолжается уже более ста двадцати лет. О нашей общей мечте, что разбилась вдребезги. О книгах, которые читали. О других писателях. О наших семьях, внуках и о той реальности, которую мы им оставляем.

Не с легкостью завоевал я его доверие. Думаю, что жизненный опыт научил Амоса быть немного подозрительным или по крайней мере осторожным в своих отношениях с людьми. Во время наших первых встреч он сидел в кресле напротив меня, но кор- пус его и лицо были повернуты в сторону. Слушал мало, говорил много. В сущности, читал лекцию. Но с каждой новой встречей он поворачивался в своем кресле еще на несколько сантиметров в мою сторону. С каждой новой встречей он все меньше ора- торствовал: он разговаривал, слушал. И когда он сидел лицом к лицу со мной, я знал, что Амос начинает мне доверять. В нем было величие, и было в нем благородство XIX века. Это отнюдь не значит, что ему неведомы были сильные страсти, бурные порывы, черти и бесы, выскочившие прямо из книг Достоевского. И я знаю – и как друг, и как читатель, – до чего же упорно он сражался с ними.

Его книги – описание этой борьбы, и неважно, о чем он писал. Но на протяжении многих лет и многих книг появилось ощущение какого-то внутреннего равновесия, чистоты, ясности, которые позволили ему устоять с максимальным героизмом, вынести сложнейшее бремя, требующее столь многого, жадно поглощающее все силы: «Быть Амосом Озом». Мне кажется, что это давалось ему совсем не легко – быть Амосом Озом. Быть человеком, на которого устремлены взоры огромного коли- чества людей со всех просторов планеты, ждущих его советов, замолкающих, когда он говорит, видящих в нем Учителя, Вождя и даже Пророка. Нелегко ему было быть тем человеком, воображаемому образу которого множество людей – и не однажды – пове- ряют свои мечтания и помыслы, надежды и разочарования. Нелегко было ему быть человеком, объектом для волн любви и восхищения, в которых всегда есть некая идеализация. И нелегко было противостоять пропитанным враждеб- ностью, явной демонизацией атакам тех, которым творчество Амоса будто бы обещало нечто, да, обещало – но, по их мнению, в жизнь так и не воплотило. Атаки разочарован- ных влюбленных, которые превратились в истых ненавистников. Ведь в конце концов идеализация и демонизация – это два лица дегуманизации, и Амос отлично был знаком с ее возможностями нанести злые увечья, с ситуацией, в которой ты либо соблазняешься историей, которую чужаки внушают тебе, либо сам становишься пленником своей собственной внутренней истории. Как трудно прокладывать свой путь через все это и тем не менее при этом сохранить в себе человечность – личную, интимную, подлинную.

Те, кто знали Амоса, чувствовали: иногда необходимо сверхчеловеческое усилие, чтобы быть человеком. И еще большее усилие, чтобы быть человеком наивысшего ка- чества. Таких у нас в Израиле называют «менч» – «Человек». И нет высшей по- хвалы, чем «Он менч». Именно таким он и был: «менч»… И возможно, труднее всего было со- творить самого себя из руин мальчика, мать которого покончила жизнь само- убийством. Хрупкого, неокрепшего ребенка превратить в Человека, чья мудрость и личность наделяют его несомненным авторитетом, силой и мощью лидера в глазах миллионов людей в Израиле и во всем мире.

Я часто думаю об Амосе, о его вы- мышленных персонажах, но и о людях реальных, которых он встретил в своих странствиях по Израилю осенью 1982 года, в путешествии, породившем одну из его лучших книг «Здесь и там на земле Израиля». Когда мы читаем эту документальную книгу, с нами случается то, что произошло потом с неисчислимым множеством читателей его романа «Повесть о любви и тьме».

Мы чувствуем, что непрестанно соприкасаемся с какой-то неуловимой тайной, лежащей в основе израильского бытия. Трудно определить словами эту тайну: некий непрерывный душевный трепет, ощущаемый сознанием. Трепет древней памяти и невыносимых травм, которые до сих пор все еще не до конца поняты и осмыслены по-настоящему. Трепет глубокой экзистенциальной незащищенности, которая появляется у нас, израильтян, вместе с каким-то самовозбуждением и самоуверенностью, исполненной нетерпения. Но более всего мне кажется, что это трепет жуткого тысячелетнего оскорбления, обиды, и нет им утешителя; обиды народа преследуемого и ненавидимого, который едва не уничтожили. Как волнующе читать все это в книге. Как тяжело жить с этим.

Каждый писатель, каждый человек выделяет из реальности те знаки, те знамения, которые им, по всей видимости, суждено искать, – в силу особенности личности и жизненных обстоятельств. И суждено найти их. Именно эти силы, эти противоречия делают книги Амоса и его персонажей – реальных или вымышленных – актуальными, захватывающими, необычайно волнующими. В конце концов, только законченные фанатики по обе стороны политической баррикады уверены, что абсолютная истина у них в кармане, отвергая и отрицая все аспекты реальности, кото- рые не соответствуют их мировоззрению и запросам. Амос в сво- ей личной биографии и, возможно, благодаря строению его души вместил противоречия, крайности, противоположности, а также всю непрерывность между ними. Они беспрестанно пробуждали в нем что-то, возбуждали в нем нечто, завлекали его, соблазняли. И поэтому Амос Оз выражает четкую моральную, и политическую, и человеческую позицию, ведь мы, его читатели, прошли вместе с Амосом весь этот процесс. Прочувствовали всю последователь- ность. Ощутили, как разворачивается внутри нас широкий веер эмо- ций и мыслей, побуждений, инстинктов и страстей. Причем и таких, что отвратительны для душ наших. И даже таких, про которые мы знаем, что они – некий вид извращенности и увечности, и они, как говорится, «блуждают в семье из поколения в поколение».

Теперь же благодаря Амосу и его уникальному таланту мы побывали в са- мом нутре его героев, обожжены ими, поняли их немножко лучше. Мы также чувствовали колебания, сомнения того, кто их описал. Временами мы отдалялись и от него: иногда он и сам казался пер- сонажем одной из своих книг, этакий «прекраснодушный», чест- ный, порядочный, логичный, рациональный, вызывающий у нас удрученность, а иногда даже и гнев своими беспомощностью и бессилием улучшить, хотя бы на самую малость, наше сущест- вование в пространстве, охваченном конфликтами и кошмарами… Хочу добавить еще несколько слов об Амосе-человеке. Он сказал мне однажды: «В юности я ненавидел своего отца, потому что ду- мал, что это он довел мою маму до самоубийства. А потом я нена- видел свою мать – как она со мной поступила? Как это она ушла из дома, не сказав, куда идет? Ведь она всегда требовала, чтобы каждый из нас, уходя из дома, оставлял под вазой крохотную запи- сочку, сообщив, куда он идет… А главное, я ненавидел самого себя, – сказал Оз. – Если моя мать покончила с собой, то, видимо, только потому, что я не был ею лю- бим в достаточной степени. Как же такое может быть? Ведь даже матери нацистов любили своих сыновей, а моя мама – нет? И толь- ко когда родились мои дети, – продолжал Амос, – я начал жалеть своих родителей. Любить их. Только тогда я смог понять их. И когда я писал “Повесть о любви и тьме”, я был немного “родителем своих родителей”…»

На нашу последнюю встречу, примерно за месяц до его смерти, он просил, чтобы я привез Михаль, мою жену. Амос рассказывал о своей молодости в кибуце Хулда, об учебе в университете. За- мечательно пародировал одного из своих учителей, великого философа Шмуэля Хуго Бергмана. Он почти не говорил о своей болезни, хотя она уже была в критической стадии. Сказал только: «Архитектор тела был гением, но подрядчик реально обманул со стройматериалами». Михаль и я засмеялись, но Амос, вероятно, увидев выражение моего лица, произнес: «Не жалей меня. У меня была очень хорошая жизнь. У меня есть любящие дети, есть Нили, любимая жена. Мои книги читают во всем мире. Я получил от жизни намного больше, чем можно попросить». Амос, бесконечно дорогой, любимый, – год без тебя…

 

Перевод Виктора Радуцкого