Дина Рубина: «Жизнь – потрясающая штука»

Новая книга Дины Рубиной «Одинокий пишущий человек» — 12 новелл о жизни, посвященной творчеству, «сочинению разных историй». Это живой голос писателя, который с обескураживающим бесстрашием совершает над собой эксперимент обнажения своей души и своей профессии.

Рубина Дина. Одинокий пишущий человек. – М.: Эксмо, 2020. – 608 с.

Много лет я обдумываю странную книгу, для читателя, может, и скучную: книгу про то, как книги пишутся.
По выходе очередного романа или сборника рассказов мне приходится отвечать на вопросы множества журналистов. Кроме банальных, дурацких или «по женской теме», среди них случаются толковые и каверзные – о том, что писателя волнует больше всего на свете: вопросы о профессии. От них не возникает желания отмахнуться, наоборот: ты застреваешь на них, задумываешься … удивляешься или даже сердишься, но волей-неволей отвечаешь заинтересованно и откровенно.
Недавно пересмотрела несколько любимых фильмов Феллини, в том числе «Интервью».
Когда смотришь знакомую чуть ли не покадрово картину, то обращаешь внимание не на сюжет (который у Феллини всегда третьестепенен), даже не на игру замечательных актеров, а на блики утреннего солнца в окне трамвая, тарахтящего по рельсам в Cinecittà Studios, на толстый живот помрежа и на лужи после ливня. Но главное, ты чувствуешь, как минута за минутой в тебя втекает некая волшебная субстанция подлинного искусства, описать которую трудно, а объяснить практически невозможно.
И я подумала: вот примерно так надо бы писать свою книгу о книгах – чтобы в ней бегали дворовые собаки, падали фанерные декорации, ковылял с палочкой на протезах мой собственный дед;  чтобы целиком выпадала наружу от толчков  ташкентского землетрясения  стена дядькиного дома, слепленного из саманного теста; чтобы с крыльца медленно стекала полуденная тень от яблони, и стрекоза висела над лужицей пролитого молока; чтобы играла, вопила и дралась дворовая ребятня. А посреди всей этой густой-пахучей-разновсякой  жизни стоял бы сам автор и невозмутимо отвечал прямо в камеру на вопросы о стиле, о литературных героях, о замысле и финале книг, о случайностях и закономерностях в ремесле; о детстве и судьбе, о снах, о любви и неизбывной тоске художника.
О рождении и смерти, наконец.
Ведь писателю на протяжении творческой жизни в каждой книге приходится отвечать на эти вопросы…

Мне вспоминается фильм, снятый к юбилею писателя Леонида Леонова. Родился тот на излете девятнадцатого века, умер глубоким стариком на излете века двадцатого. Крупнейшая фигура в советской литературе: Герой Соцтруда, Заслуженный деятель искусств, автор множества книг, вполне читаемых. Между прочим, выдвигался на Нобелевскую премию, а прозаиком был мощным, глубоким. И фильм получился интересным, в жанре «интервью с мастером».
Но самая фишка таилась в последнем кадре. Интервьюер задал маститому писателю вопрос (цитирую по памяти, может, и неточно): «Леонид Максимович! Вы работаете в литературе шестьдесят лет. Что бы вы хотели сказать молодым литераторам, кто только вступает на путь сочинительства?».  После чего зависла пауза…   Старый, очень старый человек смотрел в камеру немигающим взглядом. Камера приблизилась к его лицу настолько, что стали видны глубокие морщины и глубокие цепкие глаза. И длилось это долго…так долго, что мне показалось – может, компьютер завис? Наконец старик разлепил губы и медленно произнес: «Ничего…».
Я даже вскрикнула от восхищения!

Таланту научить, конечно, нельзя, но профессию – какие-то ее очевидные принципы и зачатки – передать можно. Годах в восьмидесятых один инсценировщик, крепкий середняк, по доброте душевной учил меня писать пьесы. Драматургия, говорил, это пустяк: «Завьязка-кульминация-развязка-всё! А драматических ситуаций (известный Закон Польти) существует только тридцать шесть».
Это верно: каноны, приёмы, натруженные схемы – обиходный набор отмычек крепкого середняка.
Но в один прекрасный день является синий от татуировок хмырь с косячком марихуаны в зубах, и в его текстах все каноны, схемы и приёмы летят к чертям, и всё неправильно, и всё – ошеломительно!
Сложная, если вдуматься, задача – быть литературным наставником. У каждого такого наставника свой опыт и свои взгляды на то, как следует писать книги. Я думаю, на ранних этапах сочинительства более полезна компания таких же начинающих, как и ты, наглых и юных олухов: чтение текстов вслух, бурные споры, перебранки, пиво-манифесты…
В молодости все это очень заводит, и все по плечу. Из молодости, как из свежего граната, можно выжать куда больше рубинового сока любви и ярости, неистовых страстей – всего, что питает литературу. Если в молодости ты не сметаешь на своем пути всех на свете наставников, все теории, советы, каноны, приемы…– грош тебе будет цена, причем, как в молодости, так и в старости.
Жизнь – потрясающая штука, если затевать ее вовремя.

***

Если бы к сочинению текстов я приступила годам к тридцати, я бы тоже, возможно, всерьез отнеслась к литературной учёбе, тоже пыталась бы искать какого-нибудь наставника в попытках выяснить – что делать с героем, сколько прилагательных положено существительному и как уравновесить конструкцию сюжета. Но тот, кто заправляет наверху литературными судьбами, сгрёб меня за шкирку и швырнул в кипящий котел советской писательской жизни. Там много чего варилось…
Это случилось, когда мне исполнилось шестнадцать. Произошло следующее: будучи безмозглым подростком и безбожной лгуньей, я наткнулась на журнал «Юность», в котором был опубликован крошечный – в колонку – рассказ некой ученицы восьмого класса. «Ха! – подумала я.– Она в восьмом, а я-то уже в девятом!».
Взыграли во мне амбиции…
«Юность» в то время был журнал мощно-тиражный и дико популярный: свежий номер прочитывался всем подъездом, потом передавался по цепочке не подписанным на него друзьям и родственникам, – так из месяца в месяц происходило тотальное окучивание населения прекрасным советским словом. К тому же публикации, в отличие от других журналов, там предварялись фотографиями авторов.  Писателям нравится, когда их фото публикуют над рассказом или повестью: мы тоже люди, нам тоже охота покрасоваться. У меня к тому времени уже была понаписана чертова уйма рассказов. Один из них я вложила в конверт и послала по почте самой длинной дорогой, денег-то у меня не было.
Я много раз писала и рассказывала об этой драматически-фанфарной истории в начале моей судьбы, и потому буду конспективно кратка: голубой тетрадке с моим рассказом, в сущности, была уготована участь полёта в редакционную корзину. Однако – редчайший случай литературной Золушки! – редактор юмористического раздела «Зеленый портфель» Виктор Славкин, в чьи руки попал конверт, распечатал его, принялся разбирать мой кошмарный почерк, счел рассказик «смешным» и принял его к публикации. И моя шкодливая физиономия появилась в популярнейшем журнале. Так, говоря высоким штилем, взошла моя сомнительная звезда, и завершилась моя жизнь.
В смысле -– нормальная жизнь…

Когда твоя личность сияет трехмиллионным тиражом со страницы столичного издания, а морячки всех отечественных флотов и заключенные всех отечественных тюрем пишут тебе романтические письма с предложением «связать судьбу», – крышу, естественно, сносит довольно далеко. Это сегодня любая семиклассница помещает свои фотографии всюду – в Фейсбуке, в Твиттере-инстаграме и где-то там еще. А в незапамятные тихие бумажные времена моей юности…Словом, литература – опиум для народа, особенно, для того, кто где-то что-то уже напечатал. Это сладкое слово «публикация»!
Я принялась заваливать журнал рассказами, их продолжали печатать.
Ташкентская литературная общественность не знала, как на это реагировать. Маститые писатели республиканского значения пребывали в замешательстве. Совсем игнорировать не получалось: столичный журнал, тираж, популярность. Принимать всерьез – несерьезно. Я проходила под снисходительным грифом «девочка небесталанная». Длинное бесцветное, как глист, слово.
В литературной среде боятся поощрять молодых. И это понятно: их поощришь, они сопьются или скурвятся. Много опасностей подстерегает молодой доверчивый организм. Но я к тому времени была неплохо тренирована, если не к славе, то к всеобщему вниманию, ибо регулярно показывалась на публике. Попробуй не покажись: полугодовой и годовой музыкальные экзамены, четвертные концерты, и всё – не на бабушкиной кухне, а на сцене, настоящей сцене. Актовый зал у нас большой был, народу набивалось прилично – все же, консерваторский питомник, спецмузшкола для одаренных детей.  Так и на всех официальных бланках написано: «для одаренных», понятно? Так что меня эти кислые карамельки с их сомнительным небесталанным поощрением нимало не трогали. Я и ухом не вела. Бестрепетная была девица. Строчила и строчила всё время, свободное от музыкальной учёбы. Объем произведений равнялся скорости письма, помноженной на площадь тетрадного листа.

Потом подруга Элка Фельдман привела меня домой к приятелю их семьи, влиятельному литературоведу Петру Иосифовичу Тартаковскому. Хлесткий был умный человек. Не сентиментальный. Мы вошли, по ташкентской привычке сняли туфли в прихожей. Он сказал: «Спустились с каблуков, и не стало женской стати». Странно, как впечатываются иные фразы в твой цыплячий мозг – на всю жизнь.
Петр Осич прочитал мои рассказы, снисходительно похвалил (девочка небесталанная), и лично отнес три-четыре рассказа в издательство «Ёш гвардия», что с узбекского переводилось – правильно! – молодая, конечно же, гвардия. И я вступила в ее ряды. Книжечку издали.