Известный телеведущий, писатель, театральный режиссер Андрей Максимов на этот раз выступает с совершенно неожиданным романом.

Это роман светского верующего человека о жизни и спорах двух священников в Храме небольшого города. Роман-притча о том, что такое Вера, что значит верить, а значит, доверять Богу. Можно ли спорить о библейских истинах? Можно ли спорить о Вере? Может ли светский человек описывать жизнь Храма, пусть даже в притче? Роман был отвергнут разными издательствами, в которых решили, что такой роман невозможен. Окончательное решение − за читателями.

Максимов А. Соль неба. Роман-притча. М.: Аргументы Недели. — 288 с. 16+

 

Отрывки из романа

«Небо чернело, густело, опускалось, покуда не упало. Небо рухнуло на землю и придавило всех, кто жил здесь.
Константин чувствовал: из него уходит дыхание. Оно покидало его, оставляя пустое бессмысленное тело на раздавленной небом земле.
Вместе с дыханием уходила жизнь. И Константин угасающим, исчезающим, ненужным теперь сознанием с ужасом понимал: не получается принять смерть смиренно; страшно ему грозящей неизвестности; не вечная жизнь грезится ему впереди, но пропасть, в которой бессмертная – бессмертная! – душа его сгинет навсегда, на веки вечные.
Он ощущал, как испариной покрывается сначала лоб, а потом и все тело, и дыхание – привычное, родное, необходимое — уходит, бросает его, покидает…
Хочется кричать, звать на помощь. Но губы, неслышно, повторяют лишь два слова: «Господи, помоги! Господи, помоги! Господи, помоги!»
И вдруг появляется отец Тимофей.
Он идет прямо по серому небу, прижатому к земле. Шагает спокойно, уверенно, уютно, по- домашнему. И улыбается, словно человек, завидевший старого знакомого, встреча с которым неожиданна, радостна и приятна.
Константин понимает: настоятель движется именно к нему — то ли с доброй вестью, то ли с необходимой помощью.
Отец Тимофей, молча, протягивает ему руку.
Константин хочет ухватиться за нее, но чувствует: руки его отяжелели до конечной, страшной степени — не то, чтобы поднять, а даже пошевелить рукой он не в состоянии.
Вдруг возникает табуретка. Из ниоткуда. Из воздуха возникает их кухонный табурет и прочно устанавливается на, упавшем на землю, небе.
Этот, твердо стоящий на земле, табурет, неожиданно и непонятно успокаивает Константина. Дает надежду. Почему-то – что нелепо, невозможно, но происходит ведь, происходит! – в улетающий уже, уходящей душе Константина начинает зреть надежда… Да что там надежда – вера! Да! Абсолютная вера в то, что, если существует в этом мире столь прочно стоящий табурет, значит, все будет хорошо и складно.
Отец Тимофей садится на табурет, прочно и непоколебимо стоящий на небесной земле. Улыбка настоятеля обнимает Константина, берет его в радостный плен. Старик глядит взглядом, которым любящий отец смотрит на нашкодившего ребенка.
«Что я сделал не так? В чем виноват? — хочет спросить Константин. – Разве я все совершил в этой жизни, и мне уже пора уходить? Разве все?…

Но рот — сухой, песочный; язык приклеился к нёбу, тоже стал твердым, непослушным – не поговорить. Разве только глазами. И почему-то кажется, что сейчас этого вполне достаточно – говорить глазами. А слова – это все лишние, ненужные, громкие, бессмысленные подробности.
Настоятель берет отца Константина за руку и ведет куда-то.
Они идут по упавшему небу – одни, во всем мире. Никого и ничего нет – ни людей, не деревьев, ни облаков, ни звезд, ни солнца.
Идут одни по небесной пустоте земли».
«Николай вздохнул:
— Красиво говоришь, отец, красиво. Только тут такое дело: у нас – свои законы. У вас — свои. Мы к вам не лезем, и вы мимо нас шагайте. То, что ты нас не сдал – за это низкий тебе поклон, но, если человек деньги украл, тут уж надо…
Отец Тимофей не дал ему договорить:
— Мстить решили? За Богу работу делать? Не человеческое это дело – мстить! – Закричал старик, но тот час успокоился. — Если б деньги у нее были, она отдала б вам. Ну, нет у нее ничего – что с нее взять? Она и так намучилась не меньше вашего! — Отец Тимофей замолчал, и сидел, глядя на дно чашки своей, будто пытаясь разглядеть там что-то особенное, важное. – Господь любовь всем дает, а вы ее брать не хотите. Как же так, а? Господь людям любовь несет, а они отворачиваются… Не надо, говорят, проживем и так… Как же можно, а? Бог говорит: возьмите любовь мою, а люди не берут… — На глазах отца Тимофея появились слезы: соленые капли отчаяния маленького человека перед несправедливостью Вселенной. – Сказано же вам, сказано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою свою за друзей своих».
Услышав эти евангелические слова, Санька аж вскочил:
— Ну — ка, скажи еще раз, что сказал.
Отец Тимофей повторил.
— Что это такое? – спросил Санька.
— «Евангелие от Иоанна», — немного растерянно ответил отец Тимофей, не умея понять, чем так поразили этого огромного человека именно эти слова.
— Библия типа? – удивился Санька. – Так это ж наш закон. Вроде как за друга не жалко и жизнь отдать. Только сформулировано уж больно ловко.
Помолчали.
Серая некрасивая тьма опускалась на Забавино. Вдалеке зазвучали пьяные голоса и стихли. Залаяла собака и тут же заскулила – видимо, кто-то ударил ее, чтобы своим лаем не портила тишину жизни. Женщины с сумками, набитыми невкусной, но привычной едой торопились домой. Подростки шумной стайкой шли на старые развалины – попивать пиво и искать приключений.
Наступал вечер.
— Жить, знаете, как надо? – спросил отец Тимофей.
— «Чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы»! – расхохотался Николай.
— Жить надо так, чтобы не страшно было умирать, — тихо произнес отец Тимофей. – Вы вот всякий миг под смертью ходите, от того и куражитесь, чтоб про смерть не думать. От того и страшно вам. Жить же вообще не страшно. Но вот, ежели смерти боишься, тогда другое дело.
Он замолчал.
И два мужика молчали. В том, что говорил отец Тимофей, люди чувствовали правду. Они никогда бы не признались в этом своем ощущении даже самим себе. Но ощущение бередило их души, и никуда было от этого не спрятаться.
Два человека молчали потому, что не привыкли говорить о том, о чем рассказывал этот старик с крестом на груди. Но всей своей дремлющей душой люди понимали: это очень важные слова, которые до этого никогда и никто не вносил им в уши. Эти слова нельзя было не услышать, и не думать о них уже было невозможно. Эти были какие-то другие слова – новые, неведомые, прорастающие.
Два человека молчали, придавленные грузом чужих слов. Они не ведали никогда такого груза. И не знали, что с ним делать.
— Смертный час к каждому придет, к каждому, – отец Тимофей говорил тихо, словно ни к кому не обращаясь, словно просто произнося вслух свои мысли. – Тогда либо смиренное облегчение человек ощутит, либо страх бездонный… Страх бездонный… Представляете ли, что это такое? Страх, у которого дна нет… Страх, в котором тонет человек, чтобы не выбраться никогда. Никогда!
Они сидели еще час, слушая отца Тимофея. Почти не спрашивая ничего, — просто слушая.
А потом ушли, уверенные, что не возвратятся в Забавино больше никогда».
«С тех пор как опричники Ивана Грозного порубали в поселении Забавино добрую половину населения за то, что какой-то пьяный мужик попытался сбросить опричника с коня, — власть мало обращала внимания на этот городок.
Вспомнили про Забавино в 1780 году, когда очередной любовник-советник Екатерины Великой нашептал ей, что чем больше в стране городов – тем государство сильнее. Екатерина, говорят, удивилась: как же, мол, деревню можно превратить в город? Это ж сколько потребуется времени и сил…
Однако, императрице объяснили: в России ничего невозможного нет, особенно для власти самодержавной. Оказалось, что достаточно просто даровать деревеньке герб, и она незамедлительно начнет называться городом. Екатерина начала раздавать гербы направо и налево. Перепало и Забавино.
В местном краеведческом музее висела картина, на которой толстая баба в короне почему-то пожимала руку красивому молодому парню. Это странное действо происходило на фоне ликующих народных масс и называлось «Приезд великой императрицы Екатерины Второй в поселение Забавино».
Правда, директор музея, выпив забавинского знатного самогона, начинал утверждать, что Екатерина, хоть была и вправду великой, до Забавино не доезжала никогда. Но, протрезвев, брал свои слова обратно, и даже повесил на один из домов мемориальную доску со словами «На этом месте стоял дом, в котором в 1780 году останавливалась императрица Екатерина Вторая во время своего приезда в г. Забавино».
За свою инициативу директор получил благодарность местного мэра Семена Ивановича Дорожного, о чем написала местная газета. Впоследствии в областном институте было защищено две кандидатские и одна докторская диссертации, которые раскрывали подробности приезда великой императрицы в Забавино. Научные работы опирались на не совсем ясные, но вроде как документы, что окончательно убедило забавинцев в несомненном теперь уже факте: Екатерина Великая у них, конечно, гостила.
При Советской власти здесь построили радиозавод, который погиб вместе с Советской властью, распавшись на несколько предприятий – те как-то назывались и что-то производили. Однако, ни то, ни другое никого не волновало.
Еще был молокозавод и хлебозавод, которые работали с незапамятных лет: во все времена забавинцы могли купить свежего хлеба и запить его свежим молоком.
Самое поразительное заключалось в том, что в Забавино почти не было безработицы: все где-то работали, и, значит, что-то производили. Однако, что и для чего они делали, забавинцы не очень хорошо понимали, да им это было и не интересно.
По вечерам улицы Забавино пустели: делать тут было нечего, людей засасывал телевизор. И только какой-нибудь одинокий пьяный нетвердо, но упорно шел к одному ему известной цели.
Театра в городке не существовало, концерты тоже не устраивались, и местные жители привыкли, что вместе можно собираться только потанцевать да выпить. Кстати, дрались в Забавино почему-то редко: не было такой традиции».

«Однажды ночью отец Константин внезапно проснулся: открыл глаза, будто кто-то невидимый дернул за ниточки, и они открылись.
Посреди комнаты стоял бес и улыбался.
— Изыди, сатана! – прошептал отец Константин.
Бес продолжал улыбаться. Смотрел внимательно, и, что самое страшное, по-доброму, отзывчиво глядел, ласково.
— Зачем ты лишаешь себя земных радостей и наслаждений? – спросил бес. Голос у него был красивый, приятный, располагающий к вниманию. – Никто ж не знает, как оно все дальше будет, правда? За жизнью земной? А вот оно – твое наслаждение – ходит прям тут, только и жаждет, чтобы его взяли…
— Изыди! – уже громче сказал отец Константин и схватил крест.
Бес улыбался дружески:
— Чего дуришь-то? Нелепость какая: мимо своего счастья идти. Нелепость полная! Ты и заболел-то зачем? Чтобы понять, как она необходима тебе, эта женщина. Ну, и бери, как говорится, раз дают.
Бес рассмеялся никаким не зловещим, а вполне себе компанейским, дружеским смехом.
Отец Константин, еще слабый после болезни, все же нашел в себе силы подняться, и с крестом наперерез пошел на беса, повторяя:
— Изыди! Изыди!
— Ну, и дурак, — вздохнул бес и, усмехнувшись, растворился в темноте, как не было.
Только собаки залаяли за окном тревожно, и снова наступила тишина.
Отец Константин, обессилев, рухнул на кровать.
«Что это было? Сон? Явь? Что?»
Посмотрел на дверь: не проснулась ли, растревоженная Ариадна.
Дверь была закрыта. За ней угадывалась пустая, обесцвеченная темнота.
И отец Константин расстроился, что не проснулась Ариадна, что не возникла, горячая, на пороге комнаты. И еще пуще огорчился изо своего расстройства, зарылся в одеяло и не заснул – провалился в темную бездну, не зная, какие еще испытания предложит она.
Страстно молился отец Константин, вымаливая себе истинный путь и прощение, и умоляя, чтобы исчезла Ариадна из его жизни, пропала, растворилась, растаяла…
И вот однажды, обычным забавинским вечером, ему показалось, что Господь услышал его молитвы».