На грани невозможного

Интервью: Маргарита Кобеляцкая («Читаем вместе», август-сентябрь 2020 года)

Юрий Трифонов: «Моя почва – это все, чем Россия перестрадала»

Юрий Валентинович Трифонов был ключевой фигурой в литературе 70-х годов. При всей сложности и многослойности его прозы и наличию цензуры он во время застоя напечатал все, что написал. О Трифонове рассказывает его вдова — литератор и директор музея «Дом на набережной» Ольга Романовна Трифонова.

Страшный дом

Ольга Романовна, давайте начнем с детства Юрия Валентиновича, с Дома на набережной, где он жил в 30-е годы с родителями и бабушкой. Он был очень привязан к своему детству, часто вспоминал о нем?

— Нет, не часто, хотя был человеком сентиментальным. Время от времени просил меня проехать на машине по каким-то памятным ему местам и вспоминал эпизоды, связанные с разными уголками Москвы. Но никогда ничего не говорил, когда мы проезжали мимо Дома на набережной. Просил иногда свозить его в Серебряный бор, где была дача, на которой жили всей семьей, еще с отцом и мамой. А Дом на набережной, откуда забрали родителей (Юре тогда было 12 лет), видимо, был такой раной, которая не зажила. Если он и рассказывал про детство, то какие-то печальные вещи. Например, какой жестокой и несправедливой была бабушка (Татьяна Александровна Словатинская-Лурье) по отношению к нему. Как хулиган изрезал ему пальто в школе, а дома вместо того, чтобы высказать сочувствие, бабушка его отругала. Это было вдвойне ужасно, потому что мама (Евгения Абрамовна Лурье) была совсем другой. К ней ходили все мальчишки двора, если были порваны штаны, оторвана пуговица, выбит зуб. Она умела и ликвидировать проруху, и утешить.

После ареста отца и мамы Юра с бабушкой был выселен из дома, ему пришлось не сладко. Достоевский говорил, что писатель должен пострадать, Трифонову это выпало полной мерой. Когда он решил стать писателем?

— В романе «Время и место» есть эпизод, когда учитель героя, его alter ego говорит: «Вы не страдали, вам еще не о чем писать». Так что эта мысль была ему близка, как и вообще весь Федор Михайлович, которого хорошо знал и любил Трифонов.

А писателем он был, наверное, с детства. Он вел дневник с восьми лет. Описывал в нем свои сны, делился впечатлениями от книг, описывал свою жизнь. В 8 лет он написал: «Почему я чувствую только за себя, а не за маму, за папу, за Галку?». Это поразительная запись для ребенка. Так что он ощущал себя писателем. И даже пытался писать под влиянием Михаила Зощенко, которого он очень любил и замечательно читал вслух.

«Буду писателем!»

В Ташкент, где они с бабушкой были во время войны, эвакуировали многих писателей. Он с кемто из них там был знаком?

— Познакомиться там с ними он не мог, потому что в эвакуацию ехали по линии бабушки, старой большевички. Круг общения в Ташкенте был у Трифонова другой, не писательский. Он работал на заводе гвоздильщиком – это самая тяжелая низкоквалифицированная работа.

В Литинститут, куда 17-летний Трифонов принес стихи, он был принят на отделение прозы. Что дала ему учеба в Литинституте? С Фединым и Паустовским, которые руководили его учебой, он сохранил близкие отношения?

— Учеба дала ему очень много. И Федин, и Паустовский были замечательными учителями и настоящими писателями. В Литинституте он приобрел друзей на всю жизнь. Это были Лев Гинзбург, Боря Слуцкий. Когда начались нападки на Федина, Юрий Валентинович защищал учителя. Написал к его юбилею замечательную статью. Федин не только был его крестным отцом, передав роман «Студенты» А.Т.Твардовскому, но и оставил его в семинаре, хотя полагалось отчислить, потому что он скрыл, что его родители были репрессированы.

Отношение Трифонова к Богу эволюционировало?

— Это очень важный вопрос, ответа на который у меня нет. Но ответ можно найти в его произведениях, в которых, как бриллианты, сверкают моменты почитания веры. Когда в «Старике» один священник подходит и дает кусок сахара герою в знак благодарности. А незадолго до смерти был такой случай. Трифонов не был меломаном, а я меломанка, и у меня была пластинка с записями болгарского певца Бориса Христова. Христов исполнял гениальное песнопение Павла Чеснокова «Жертва вечерняя», великую музыку. Юрий Валентинович все время слушал эту пластинку незадолго до смерти.

Кто был его любимым писателем, поэтом?

— Он очень любил поэзию, блестяще знал ее. У него собрана потрясающая библиотека поэтов. Он дружил с поэтами и очень дорожил этой дружбой. Я говорю сейчас о Борисе Слуцком, которого Трифонов очень высоко ценил и как друга, и как человека, и как поэта. Константин Ваншенкин был его другом. Любил и цитировал Иннокентия Анненского, Владислава Ходасевича, блестяще знал поэзию Серебряного века. Конечно, любимейшими его писателями были Толстой, Чехов и Достоевский. В его библиотеке есть полное собрание сочинений Чехова, абсолютно зачитанное. Достоевского он читал очень много, внимательно и часто цитировал. Очень волновался, чтобы мы не пропустили очередной выходящий том полного собрания его сочинений. У него есть статьи и о Толстом, и о Чехове, и о Достоевском.

Его работа над каждой вещью была полным погружением в эпоху, работой в архивах, скрупулезным поиском материала?

— Он был, конечно, великолепным историком, исследователем, архивистом. Я поражаюсь, например, как написано «Нетерпение». Там любой факт можно проверить в архивах. Это колоссальная работа. Он знал эпоху навылет: начиная с меню праздничных обедов у царя или детали переписки Александра II с Екатериной Долгоруковой, заканчивая деталями встречи народовольцев где-нибудь в Липецке. Он любил историю. Незадолго до смерти написал замечательную статью «Тризна через шесть веков» к юбилею Куликовской битвы. Там необычайно мощная гуманистическая идея: статья заканчивается цитатой из Ипатьевской летописи с плачем и по русским, и по татарам.

Юрий Валентинович много ездил по миру, общался с читателями, ему писали письма. Это было ему нужно или тяготило его?

— Он, как настоящий русский интеллигент, всегда отвечал на все письма. Его тяготило другое — когда просили прочитать вышедшую книгу. Во-первых, потому что это отвлекало от работы. Во-вторых, потому что он боялся подорваться на чем-то. И не случайно. Один из его тогда преданных учеников, А.Проханов, потом, за его спиной говорил довольно неприятные вещи. А по прошествии времени просто стал писать ложь. Трифонова заваливали книгами с дарственными надписями, с надеждой, что будет отклик, желательно публичный.

Тексты рождались, как музыка

Он писал каждый день, было много набросков, черновиков?

— Писал каждый день, рано утром. Черновиков не было. Его дар в этом был сродни поэтическому. Эти тексты рождались, как музыка. И даже если он правил их, то правка была минимальна. Он беспощадно вычеркивал ненужные слова черным жирным фломастером.

Московский цикл был очень популярен, книги Трифонова невозможно было достать, тем более что печатались они небольшими по тем временам тиражами. Это не нынешние 2-3 тысячи, но 30-40 тысяч по тем временам было немного. Как вы ощущали его популярность?

— Да, я даже удивляюсь, что так быстро сейчас его забыли. Правда, этому очень способствовали братья-писатели. Если Трифонова нет, то меняется масштаб. Наверное, это какая-то писательская ревность. При жизни популярность была огромной. Мы шли с ним к поезду. Подземный туннель в Кельне. Один человек остановил нас и спросил: «Вы Трифонов?» Оказалось, что это немецкий журналист. Он прибежал к нам в вагон и быстро на ходу взял у него интервью. Я до сих пор сталкиваюсь с его поклонниками в самых неожиданных местах.

Но к сожалению, книг Трифонова сейчас нет в магазинах.

— Его дочь запретила издавать его книги. Последнее издание было лет десять назад. Четыре тома и пятый том «Московские повести». Дочь судилась с издателями за гонорар, отсудила большую сумму. И теперь они даже не приближаются. Многие хотели бы переиздать его книги. Я говорю, сначала обратитесь к Ольге Юрьевне. И больше звонков не поступает.

О нем писали Галина Белая, Наталья Иванова, другие достойные критики. И тем не менее ему не хватало умного критического разбора его произведений, или это не так?

— И Белая, и Иванова писали уже после его смерти. В 70-е другие критики писали кислые статьи под заголовками «Прокрустово ложе быта» и тому подобное. Но были очень хорошие статьи в западной прессе, особенно в немецкой. О его творчестве написано очень много книг – в Америке, в Дании, в Германии. Он не был обижен. Не говоря о том, что Генрих Белль выдвинул его на Нобелевскую премию. Это было неожиданно и очень лестно. Трифонов — большой поклонник Белля. Их вкусы были схожи. Будучи в Кельне, мы пошли вместе с Беллем и его супругой на выставку Пауля Клее, которого Юрий Валентинович очень любил. У выхода, как всегда, бывает маленький киоск с плакатами. Я предложила, чтобы Белль и Трифонов, не показывая друг другу, купили бы плакаты, а потом показали, кто какой купил. Им понравилась идея, они купили по репродукции, и когда развернули, мы ахнули. Это была одна и та же картина — «Дороги большие, дороги маленькие».

У Юрия Валентиновича были большие шансы получить Нобелевскую премию в 1981 году. После его смерти Нобелевский комитет пригласил меня в Стокгольм. Они спросили, хочу ли я посмотреть, что такое подготовка к Нобелевской премии. Но времени у меня было очень мало, все дни были плотно расписаны. Они вручили мне ключ, чтобы я пришла туда ночью. Когда мы пришли, нам показали два шкафа, доверху набитые папками. Там были рецензии, отзывы, анализ – все, что предшествует Нобелевской премии. И шансы у Юрия Валентиновича были велики, хотя бы потому, что его выдвинул Белль, репутация которого безупречна. Белль выдвинул его на 1981 год, за «Нетерпение». Но Трифонов умер в этом году.

 

Подальше от начальства

Он посещал ЦДЛ, был частью литературной богемы или сторонился, любил одиночество?

— Он очень любил ЦДЛовскую жизни, много говорил по телефону с друзьями, дружил с Натальей Ильиной. Лев Гинзбург был его задушевным другом, и вообще эта литературная жизнь и события были ему интересны, и он посвящал им много времени.

Его отношение к городу было какимто особенным, он хорошо знал Москву. Водил вас по какимто «своим» местам?

— Да, я помню, мы ехали с ним в машине, был мартовский день, слякоть, мгла. И я, рисуясь, сказала: «Я не люблю Москву». Он даже от меня отшатнулся и сказал: «Но ведь это ужас – жить в городе, который не любишь». Он очень любил Москву, очень хорошо ее знал.

Пытались ли сильные мира сего идти с ним на сближение?

— Начальства сторонился, был очень независим, смел. Я очень хорошо помню, когда решили подписывать письмо против Солженицына, на котором оскоромились многие даже очень приличные писатели. Сначала ему позвонил сотрудник «Литгазеты», потом кто-то рангом выше. Трифонов сказал, что подписывать не будет. А потом позвонил секретарь Союза писателей и таким барским тоном сказал: «Что это вы, Юрий Валентинович, выкаблучиваетесь?» Трифонов сказал: «Как писать гадости обо мне, вы первые, и хотите, чтобы я гадость совершил? Нетушки, не будет этого». И положил трубку. Письма он не подписал.

Он ведь очень любил спорт?

— Он и женился на мне потому, что я понимала его страсть к спорту. Был чемпионат мира по хоккею, наши играли с чехами. Я возвращалась откуда-то, и он обещал встретить меня в аэропорту. Прилетаю в Домодедово, он не встречает. А тогда это была такая глушь, ни такси, ни автобусов. Я кое-как доехала на попутном грузовике. Когда вошла в квартиру, то сразу услышала комментарий матча. Юра открыл дверь с безумными отсутствующими глазами и пошел смотреть. Я села рядом и стала смотреть вместе с ним. А потом, много лет спустя я его спросила: «Когда ты решил на мне жениться?». Он ответил: «Когда ты приехала, не сказала мне ни слова упрека, а пошла смотреть вместе со мной хоккей».

Они очень любили смотреть матчи вместе с Андреем Петровичем Старостиным. Он приезжал к нам на дачу. Я сначала сидела с ними, а потом поняла, что я им мешаю. Они иногда, комментируя, переступали через нормативную лексику. Андрей Петрович реже, а Юрий Валентинович позволял себе.

Возможно, репортажный стиль пригодился ему и в писательстве. Он обращал такое внимание на детали.

— И еще сама психология спорта, людей спорта. Их мужество, выдержка. У него есть очерк про человека с серебряным молоточком. Чемпион по лыжным гонкам вспоминает, как преодолевается мертвая точка. Когда кажется, что вот-вот упадешь и уже не встанешь. Это было очень важно для Юрия Валентиновича – преодоление мертвой точки. Когда уже нет ни сил, ни возможностей, и вдруг силы откуда-то появляются и становится возможным последний рывок. И в жизни это тоже для него было важно.

Одни критики говорят о полном разочаровании Трифонова в революции, а другие (Дмитрий Быков) о том, что героика 20-х годов его завораживала. Как вы думаете, кто ближе к истине?

— Мне кажется, и то, и то. Это очень деликатная грань. Его отец был участником революции. Но он был и участником расказачивания, будучи донским казаком. А потом и сам пострадал, его расстреляли в 1938 году. В эпиграф к «Отблеску костра» Трифонов взял строку из песни: «Нас еще судьбы безвестные ждут». Ответ он дал в романе «Старик», написав беспощадно про расказачивание на Дону. Это тоже фантастическая работа архивиста. Там ведь все эпизоды, все факты – это правда. А дружба революционера и бандита – это очевидное влияние Достоевского. Но так было в реальности. Ставрогин и Федька Каторжный в «Бесах». Революция не могла быть без людей бескорыстных и святых. Но после святых и идеалистов приходят упыри.

Какой свой замысел он не осуществил?

— Он хотел написать роман об Азефе. А написать его было невозможно без исследования механизма прихода большевиков к власти. Он собирал материал, но понимал, что тогда это абсолютно невозможно было напечатать. А вообще я думаю, что ему повезло. Потому что все, что он написал, было напечатано, но когда он написал «Время и место», то сказал: «Ты деньги экономь, потому что нам предстоит неизвестно сколько жить без гонораров». Перед ним выросла стена.