В 2022 году факультет журналистики Московского университета празднует сразу две знаменательные даты — 75-летие журналистского образования в МГУ и 70 лет со дня основания факультета.

Открытый как отделение журналистики при филологическом факультете МГУ и через 5 лет ставший самостоятельным факультетом Московского университета журфак вот уже три четверти века готовит специалистов для сферы медиа. За 75 лет из стен журфака в бурный мир массмедиа вышли более тридцати тысяч выпускников, остающихся и после окончания университета частью огромной семьи журфаковцев. Поздравляем коллег с праздником!
Рекомендуем всем посетит страничку журфака МГУ и специальную страницу сайта – «Легенды журфака»:

http://www.journ.msu.ru/about/history/legendary_profs/

Эти люди – уже История. Они – достояние науки и культуры факультета, университета, всего нашего отечества. Они остались в нашей памяти как самые яркие педагоги, настоящие личности, чьё влияние мы ощущаем до сих пор, через много лет.

Каждую неделю в официальных сообществах журфака мы будем вспоминать одно имя – Учителя, ставшего легендой.

Галина Андреевна Белая (1931–2004)
Доктор филологических наук, профессор. С 1975 года работала на факультете журналистики. В том же году защитила докторскую диссертацию. В 1982 году была избрана профессором кафедры литературно-художественной критики и публицистики.

Из воспоминаний Е.И. Орловой
«Осердеченный ум: Галина Андреевна Белая»

Эти слова, сказанные А.И. Герценом, впервые я услышала от Галины Андреевны. Она не относила это свойство к себе. Но на самом деле оно, конечно, принадлежало ей самой.

На факультете журналистики МГУ Галина Андреевна появилась в весеннем семестре 1975 года, причем не в начале. Казалось, какой-то ветер пронесся по большой и довольно душной аудитории, а потом – глубокий и очень энергичный голос. «Начнем работать». Она и потом так часто говорила, и, действительно, как-то сразу становилось ясно, что работать придется и нам. Впрочем, в этом «придется» не было ни тогда, ни позже и тени принудительности. Ощущение праздничности, даже какой-то торжественности исходило от нее.

Тогда, весной 1975 года, мы только понимали, что в 308 аудитории происходит что-то необыкновенное. Глубокий и быстрый голос, необычно маленькая для крупной женщины, узкая рука с серебряными кольцами – все работало на ее мощную, напряженную мысль. Речь шла о литературе 1920-х годов, но не совсем о той литературе, которую мы знали, и совсем не в таком ракурсе, который был нам привычен. Как бы снимая пласт за пластом, Галина Андреевна показывала глубинные течения, тектонические сдвиги, происходившие на глубине строки, в потаенных недрах литературного процесса. Как она говорила, ее интересовали эстетические отношения искусства к действительности. Но тут Чернышевский (его диссертация называлась так) не очень-то помог: у нее был, конечно же, совершенно другой взгляд на все, небывалый для нас подход к литературе.

Если пытаться коротко его определить или хотя бы описать, суть состояла вот в чем. Главным ходом мысли Галины Андреевны, как теперь становится понятно, была оппозиция: видимое – реальное; вымышленное – настоящее; высказанное – оставшееся за словами. Это прочитывается и в стиле первой книги Белой, вот в таком рассуждении, например: «Картина художественной жизни 20-х годов крайне сложна. На поверхности – обилие деклараций, манифестов, группировок, эстетических программ; на глубине – целеустремленное развитие испытующей мысли, варьирующей, в сущности, одну проблему: искусство и революция. На поверхности – споры о границах и формах художественного познания, о “научном” и “образном” мышлении; на глубине – проблема художественного освоения новой действительности. На поверхности – острые споры о специфике искусства, неожиданная, казалось бы, для напряженного революционного времени сосредоточенность на поисках новых художественных форм; на глубине – все более ясное осознание того, что за обсуждением эстетических проблем стоит вопрос о социальной активности нового, рожденного революцией искусства. Менее всего эта проблематика носила умозрительный характер: она вызревала давно, еще в предреволюционные времена» (Белая Г.А. Закономерности стилевого развития советской прозы двадцатых годов. М., 1977. С. 6 – 7). Необычным было и то, что в своем исследовании Г.А. Белая не разрубала литературный процесс на «до» и «после» семнадцатого года, хотя, конечно, было понятно, что конец серебряного века, предрешенный Первой
мировой войной, окончательно наступил именно тогда. А самая глубина – это и был индивидуальный стиль и все, что происходило с автором, с произведением на этом уровне. Вот почему Галину Андреевну интересовал интерес прозаиков к сказу, новые соотношения между авторским словом и словом героя у Зощенко, Ремизова, Платонова, но и у Горького, Шолохова, Леонова. «В поисках активности стилевых форм» (так называлась первая глава ее книги) был заложен продуктивный заряд, которому предстояло закоченеть на долгое время, когда подступила эпоха «авторитетного» стиля, быстро ставшего «авторитарным» (проблемам «авторитетного» стиля посвящалась вторая глава).

Только потом мы догадались, что Галина Андреевна взяла за основу лекционного курса свою докторскую диссертацию о стилевых закономерностях советской прозы двадцатых годов. Непонятно одно: как мы выплыли? Журналисты-четверокурсники не должны были, не могли по определению, кажется, понять всего этого!

Правда, с годами я сознаю, перелистывая диссертацию Галины Андреевны, что она все-таки ее, конечно, адаптировала для нас тогда и что лекции ее не были повторением диссертации, хотя основывались на ней. Но это были такие повороты и такие постановки проблем, которые требовали от нас включения на полной мощности. Может быть, вот почему она говорила: «Начнем работать», – как бы предупреждала, что нужно мобилизовать все наши умственные силы. Но этим она и вызывала уважение к своей собственной работе, а кроме того, объединяла нас и себя, что придавало нам самоуважения и «гордого человеческого самочувствия», как потом написала Белая о том, что сделал для ее поколения Булат Окуджава.

Вот некоторые из тем ее лекций и некоторые из проблем. Была ли революция в России сектантским явлением или это был органичный протест против кризиса буржуазной западной культуры? (Эти размышления проходили через весь ее курс; с самых разных точек зрения и на разном материале она искала ответа на этот вопрос. Или, что скорее, подсказывала нам, как искать.) Помню название такой лекции: «ЛЕФ, его величие и его падение». Незабываема лекция о Булгакове. О Пастернаке. Это ведь были 1970-е годы. Ни «Собачьего сердца», ни «Реквиема», ни «Доктора Живаго» как бы не существовало. Еще в научной печати можно было, не упоминая заглавия, написать о некоей «повести» Булгакова (известен лишь один такой счастливый случай). Можно было иметь крупные неприятности с Главлитом, но все-таки процитировать в статье отрывки из «Записок на манжетах», прошедших в журнале «Звезда Востока» в 1960-е годы, а после этого запрещенных. Об остальном же – ни слова. Тем более в публичных выступлениях, в больших аудиториях.

Но факультет журналистики МГУ был даже в то время каким-то редким, уникальным случаем. Надо было, однако, обладать очень большой смелостью, чтобы давать студентам представление о настоящей литературе, о том, как трава прорастала через асфальт (любимый образ Г.А. Белой в те годы). Но на факультете считалось, что для журналиста, тем более учащегося в МГУ, самое главное – это хорошее образование. Литература была предметом номер один. Конечно, мы тогда не догадывались, чего это стоило нашим профессорам, что брал декан под свою ответственность. Галина Андреевна рассказывала нам такой эпизод. Заведующий кафедрой Анатолий Георгиевич Бочаров, встретив ее в коридоре, со свойственной ему напускной строгостью говорит: «А вы, как я слышал, упоминали на лекции о “Докторе Живаго”?» – Галина Андреевна в ответ: «А вы, как я знаю, говорили о “Реквиеме” Ахматовой?» – Рассмеявшись, расходятся вполне довольные друг другом. Но, кажется, не всегда все заканчивалось так благополучно. И докторскую диссертацию Г.А. Белая защищала на факультете журналистики. В ИМЛИ – Институте мировой литературы Академии наук – не спешили давать ей зеленый свет, памятуя о том, что она и Евгений Борисович Тагер стали «неподписантами» – это неблагозвучное, а по последствиям своим страшное слово означало, что они отказались ставить свою подпись под письмом коллектива ИМЛИ в осуждение А.Д. Синявского и Ю.М. Даниэля. (Теперь эта история уже известна и описана.) Беспартийных ученых не выгнали с работы. Но Е.Б. Тагера быстро отправили на пенсию, а Галину Андреевну держали в мэнээсах – младших научных сотрудниках – и было понятно, что докторская защита не предполагается… А тут как раз профессор нашего факультета Владислав Антонович Ковалев, встретив Галину Андреевну, сказал ей: «У вас уже столько работ по одной теме. Надо их все собрать вместе… и переплести». Она потом часто повторяла это: «…И переплести!»

Конечно, не все шло так быстро и благостно. Но Галина Андреевна защитилась. Доклада ее, конечно, в точности не помню, но помню слова благодарности оппонентам и… своим родителям. Это показалось удивительным: официальное собрание, высокоученый совет… уместно ли, возможно ли это? Но тут был еще один урок, преподанный ею. У нее, казалось, не было разделения на «официальное» и «личное». Нет, чувство жанра (ее словцо) присутствовало всегда и было безошибочно точно, но человеческое всегда преобладало над официальным. Не потому ли ее так поразил «случай Фадеева», о котором с таким изумлением написано в ее последней книге, – когда «предсмертное письмо было адресовано не жене, не сыну, не родным, не друзьям: оно предназначалось ЦК КПСС. Это убийственный факт – “идеологическое” окончательно съело “бытовое” (человеческое)» (Белая Г.А. Дон Кихоты революции – опыт побед и поражений. М., 2004. С. 313). Так вот, помню слова, сказанные Г.А. Белой на защите: именно родители дали ей сознание, что жить надо достойно, а работать скромно, но в полную силу. Эти слова запомнились навсегда.

Довольно скоро после начала лекций Галина Андреевна уже знала многих из нас по именам. Только непонятно, как это у нее получилось при том, что ведь семинаров по литературе у нас не было, а аудитория большая – на весь курс. Но она, оказывается, во время лекции видела каждого, запоминала лица. Она принимала нас в свою жизнь! И это было удивительно. Говорят, что круг друзей складывается у человека до тридцати лет, а позже очень редко расширяется. Но Галина Андреевна была открыта миру и людям, была готова полюбить новых и новых. Она вообще не подчинялась многим неписаным законам.

Для нее не было нее двух моралей: одна – для жизни, другая – для «литературы». Думаю, ее лекции тем и привлекали, что каким-то образом (тут для меня до сих пор есть какая-то загадка) то был не только разговор о литературе и не только филология: затрагивались самые сущностные проблемы жизни и человеческой личности. Ее укоряли в «абстрактном гуманизме» (дескать, он ей заменил классовый подход). По тем временам это был средней тяжести упрек, но который легко мог перейти в сильное обвинение. «Дайте нам хотя бы абстрактный гуманизм, – отшучивалась она. – А уж мы его конкретизируем».

Возможно, лучшие ее годы, ее расцвет, который так и не закончился (просто был прерван смертью), пришелся на время, когда создавался новый факультет в РГГУ – историко-филологический. Г.А. Белая стала его деканом. Она вдохнула в него не только учебную программу, но и живую душу. Она была счастлива. Выдерживала нечеловеческие нагрузки, но была всегда открыта всем и всему. В ее кабинет, где висели фотографии Булата Окуджавы и Андрея Синявского, мог запросто и в любое время войти любой студент. Кто-нибудь из первого выпуска факультета еще напишет, как после зачисления Галина Андреевна устроила чаепитие для родителей первокурсников, «для мам и бабушек», как она сказала. «Потому что родители должны знать, куда они отдали своих детей».

Александр Андреевич Белый, брат Галины Андреевны, кандидат химических наук и доктор филологии, в своих замечательных воспоминаниях задает себе вопрос: «…зачем ей это было нужно? Зачем кандидату филологических наук престижного академического института нужно было мотаться по стране, за гроши читая лекции совершенно неподготовленным людям?» – Имеется в виду время, когда, еще до МГУ, Г.А. Белая ездила с лекциями от общества «Знание» и рассказывала о литературе швеям, например, в их обеденный перерыв. А.А. Белый отвечает на свой вопрос так: «Я думаю, что стимулом к этой “напрасной”, расточительной самоотверженности была “обида” за людей, желание восстановить “космическую” справедливость и додать этим людям, обобранным временем и обстоятельствами, то, что им можно и нужно было узнать.

С этой точки зрения, кажется, не было качественной разницы между вызвавшим бурю эмоций студенчества преподаванием Галины Андреевны на факультете журналистики МГУ и ее “знаньевскими” лекциями. Просто она переключилась на молодых людей, еще не обобранных жизнью, но которых эта участь поджидает, грозит из-за угла, манит доступностью острых ощущений в их материальном разнообразии. Молодые в силах получить все блага, для чего вовсе не обязателен некий культурный “аппендикс” в виде литературы. Преподавательская деятельность не была абстрактным сеяньем “разумного, доброго, вечного” безотносительно к реакции слушателей здесь и сейчас. Уже в 2000 г., рассказывая об историко-филологическом факультете РГГУ, она как организатор этого факультета требовала такого стиля преподавания, “чтоб студент знал, что факультет – его второй дом.

Чтоб преподаватели любили студента и видели в нем человека”. Она любила вольных студентов так же, как давних своих невольных и неловких слушательниц» (Белый А.А. Она любила… // Контрапункт. Книга статей памяти Галины Андреевны Белой. М., 2005. С. 566-567).

Кажется, это и есть самый точный ответ на многие «зачем?». Она любила…

Автор: Е.И. Орлова
Источник: «Осердеченный ум»: Галина Андреевна Белая // Вторая жизнь. Статьи о русской литературе. Воспоминания.
М., 2014

#ЛегендыЖурфакаМГУ