Борис Акунин известен как автор книг об Эрасте Фандорине, монахине Пелагии, его знают как одного из лидеров гражданского протеста… Георгий Чхартишвили широкой публике известен меньше – как переводчик с японского, автор эссе «Писатель и самоубийство» и создатель одного из самых оригинальных литературных проектов – Бориса Акунина. Акунин и Чхартишвили как бы проглядывают сквозь друг друга, отражаются друг в друге… Кто там главный? И вот они вместе. На титульном листе – два имени. И это – некто третий, неведомый нам автор. И начинается как-то нескладно, начиная с разъяснений, для чего, собственно, книга написана. Хорошие книги ведь в этом не нуждаются, верно? Но автор утверждает, что прост, как сама правда, и книга его такова. Ведь «настоящая книга всегда узнается по отсутствию претензии. Если угодно, по простодушию. Пишущий не боится выглядеть наивным, не пытается показаться умнее или образованнее, чем он есть, не изображает, будто его волнует то, к чему он на самом деле равнодушен, не предпринимает усилий понравиться. Автору не до этого. Автор болен неким вопросом, поиск ответа на который является курсом лечения…» Поверим? Или уж слишком смахивает на изощренную и даже злую игру – все равно как Иван Грозный говорит боярам: да какой я вам царь? Царь вот – Симеон Бекбулатович. А я так, Иван Московский.

Пожалуй, тяжеловесное предисловие, открывающее роман, отпугнет иных читателей – уж больно похоже на труды об устройстве мироздания, которые приносят в редакции благолепного вида дедушки. Оказывается, что это лишь выдержки из трактата об аристономии, который вроде бы пишет на склоне лет главный герой романа, Антон (впрочем, многие приняли эти рассуждения за идеи самого Акунина-Чхартишвили, хотя стилизация очевидна, а в самом конце книги обнаруживается и явный намек). «Аристономия» – штука загадочная, некое универсальное качество, обнаруженное автором трактата, качество, от которого, ни много ни мало, «зависит судьба человечества». Обширные эти философические выдержки – пожалуй, излишне обширные, составляющие едва ли не треть книги, – затеняют остросюжетный роман, в который аккуратно упакованы стандартные представления о русской революции и Гражданской войне, те, что мы впитали из учебников, из кино, из литературы. Реминисценции из Алексея Толстого, Бабеля, Булгакова, Солженицына, Шолохова, Пастернака очевидны. Главный герой – ровесник века, из интеллигентной, профессорской семьи… все ждут перемен с нетерпением и революцию встречают с восторгом… выживание в голодном Петрограде, распоясавшаяся солдатня, красный террор, чекисты с опытом работы в царской охранке и без такового, женский вопрос, белое дело, недолгая эмиграция, врангелевский Крым, Конармия… Пересказывать сюжет смысла нет, Акунин – мастер заплетать узоры. Да только похоже, что сюжет – не главное, неспроста книжка названа «Аристономия», а не какое-нибудь «Кровавое колесо».

Главное – герой, глазами которого мы наблюдаем эпоху перемен, чей наукообразный трактат мы читаем, и картины великих потрясений взаимно иллюстрируют друг друга. Сложившийся в итоге образ, однако, совершенно отвратителен. Революция вышла великим уравнителем человечества по наименьшему общему знаменателю, в ней все равны, но равны в низости. В книге нет ни одного сколько-нибудь привлекательного персонажа. И не в том дело, что все они какие-то кукольные, – похоже, они все заранее выпотрошены и опустошены автором, за картонными масками – великая пустота, и все речи о революции, прогрессе, переменах, благе человечества, месте интеллигенции, насилии, терроре, народе, власти, демократии, монархии, – словом, обо всем, о чем всегда говорят в книжках про революцию, звучат из этой великой пустоты.

Пуст и герой. С самого начала и до самого конца он напоминает пластиковую бутылку в волнах прибоя. Автор не дал ему принять ни одного самостоятельного решения, за него всегда решают другие, что бы он ни воображал о себе, он всегда остается игрушкой даже не судьбы, но случая. Даже доброе дело совершить не удается – так, пытаясь помочь знакомому, Антон направляет его в тюрьму с более мягким режимом – но туда врывается озверевшая толпа. Разумеется, выводить на сцену во всякий решающий момент старого большевика, а позже – важного чекиста Панкрата Рогачова – чистый авторский произвол. Впрочем, практически все лица, с которыми читатель знакомится в самом начале повествования, впоследствии возникают снова и снова. Это даже выглядит несколько навязчиво, если не держать в уме, что прихоть судьбы в годы потрясений столь же закономерна и беспощадна, сколь и логика истории.

Собственно, вопрос, занимающий Антона, сводится к одному: почему я выжил? По случайной благосклонности случайных людей? По воле чекиста Рогачова? По иронии истории? Все ответы кажутся ему неудовлетворительными – а трактат свидетельствует о том, что выжил наш герой и в другие суровые времена, и писан трактат в тихие и благословенные годы застоя. И вот ищет он в себе некое отличающее его качество, позволяющее таким, как он, выживать, называет его красивым греческим словом, так и не заподозрив, что главное и единственное условие этого – внутренняя пустота. Так просто выжить, не скорбя о родителях (автор избавил Антона от прочих родственников), не зная любви и не желая ее, не стремясь ни к какой цели, не имея никакой веры и никаких убеждений, наконец, отказываясь от принятия решений, – а те, что приходится все же принимать, всегда оказываются отчасти вынужденными. И даже критиковать тех, кто решение все-таки принимает – например, собственных родителей: «Все они заблуждались, потратили свою жизнь на пустую блажь, на химеру – отец с матерью и тысячи других интеллигентов. Хотели принести России благо, а породили только смуту в головах, и так-то темных». При этом можно выглядеть приличным человеком, а в критических ситуациях вести себя, не распуская нюни, без истерик. И даже полагать, что приличные манеры и доброе отношение к людям – и есть условие выживания, и прийти в итоге к выводу: «Человека можно назвать аристономом, если он стремится к развитию, обладает самоуважением, ответственностью, выдержкой и мужеством, при этом относясь к другим людям с уважением и эмпатией». Ох, не случайно единственная профессия, которую осваивает герой, – это анестезиология, «наука, ставящая своей задачей нейтрализацию острых болевых ощущений».

В этом смысле книга – карикатура на известный тип русского интеллигента – склонного к пустым и глубокомысленным умствованиям, плывущего по волнам истории по воле ветра и течений. Недаром где-то в середине всплывает солженицынское словцо «образованцы» – всплывает, чтобы подчеркнуть актуальность книги и завязанность ее на нынешнюю эпоху перемен, ставящую интеллигентного приличного человека едва ли не в предреволюционную систему координат. И тут становится очевидным, что все разговоры, которые ведут герои книги, – это сегодняшняя полемика, сегодняшние споры о народе, интеллигенции, власти, праве большинства и праве меньшинства, и сегодня снова приходится принимать решения. Ибо те, кто их не примет, могут чувствовать себя аристономами – но сделаются пусты.