Как сегодня сообщают различные энциклопедии, Борис Андреевич Лавренёв (настоящая фамилия – Сергеев; 1891–1959) – русский советский прозаик, драматург и журналист. Лауреат двух Сталинских премий (1946, 1950). Это минимум, известный всем. Но за этими короткими строчками стоит удивительная судьба очень интересного человека.

Борис Лавренёв родился 5 (17 июля) 1891 года в Херсоне в семье учителя-словесника. По материнской линии его происхождение достаточно знатно и романтично (казачья семья, участники суворовских походов и севастопольской баталии, богатства, в течение ночи спущенные за карточным столом…).

В «Автобиографии» о фамильном древе Лавренёва читаем: «С материнской стороны имеются полковники стрелецкого приказа при Алексее Михайловиче и думные дьяки, ведшие дипломатические переговоры с черкесами при Петре I – есауловы, и другие воинские люди, в том числе упомянутый во 2-м томе “Крымской войны” академиком Тарле мой дед, командир Еникальской береговой батареи Ксаверий Цеханович. К сожалению, не могу ничего сказать о предках отца, так как, потеряв родителей в возрасте полутора лет, воспитываясь у чужих людей и в интернатах, он семейных преданий не сохранил». «В сущности говоря, его происхождение и даже его подлинная фамилия остались нерешенной загадкой. В 1865 году в санях на почтовом тракте Херсон – Николаев были обнаружены трупы мужчины и женщины. Никаких документов не оказалось, но в тех же санях под овчинным тулупом обнаружили троих полузамерзших ребят в возрасте от трех до шести лет. Детей привезли в Херсон. И там их разобрали по рукам добрые люди. Моего отца Андрея с сестрой взял чиновник херсонской таможни Сергеев. Приемный отец оказался хорошим, сердечным человеком и, несмотря на то, что сам с трудом сводил концы с концами, довел старшего из приемышей, моего отца, до учительского института. После женитьбы отец и мать переехали в родной Херсон, и в год моего появления на свет отец был помощником директора сиротского дома херсонского земства. Был он талантливым, умным, честным русским человеком, хорошо играл на скрипке, много знал, но в жизни не очень преуспел из-за чрезмерной скромности…». Об истории своей семьи Лавренёв увлекательно и подробно написал в «Короткой повести о себе».

С детских лет Лавренёвым овладевают две страсти: книги и театр. Двери туда для юного Бориса всегда были широко открыты благодаря тому, что его крестный отец – городской глава Херсона – покровительствовал библиотеке и имел свою ложу в театре.

Учился Борис в мужской гимназии, которую окончил в 1909 году. Отец – первый наставник и воспитатель – обучал грамоте, арифметике, умению собственными руками делать нужные вещи. Но отцовский упрек за переэкзаменовку отдался смертельной обидой и побудил сына к бегству из дому.

Он устроился работать на корабль и ушел в заграничный рейс. Плавал два месяца, пока его не сняли с палубы итальянские карабинеры (позже эти события будут описаны в рассказе «Марина»).

Родители умели утешить сына в мальчишеских его невзгодах. Таких, например, как неудача с поступлением в морской корпус (подвела близорукость). Не вышло с морским корпусом, он направил стопы в Киевский университет, на математическое отделение. Не понравилось: сухо, скучно. Затем уехал в Москву, где поступил в университет и окончил юрфак.

В это время он уже не просто писал стихи, а был известен в молодежной среде. Лавренёв публиковался с 1911 года. Впервые псевдоним «Лавренёв» появился в 1912 году, когда молодой поэт, в ту пору – студент юридического факультета Московского университета опубликовал свои стихи в символистском альманахе «Жатва». Это, по словам Бориса Лавренёва, «было уже моим введением во всероссийский храм литературы». Историю появления этого псевдонима Борис Андреевич объяснял так: «В литературе уже был один Сергеев-Ценский… Придумывать какую-нибудь приставку по месту рождения или жительства, называться Сергеевым-Херсонским или вроде этого – было глупо. Я взял себе фамилию одного из родственников. Сперва как псевдоним, а с 1922 года окончательно принял эту фамилию».

Примечательно, что к этому времени литературный критик Георгий Чулков включил Лавренёва в число 59 лучших поэтов России. А началось все в гимназии, когда вместе с Колей Бурлюком, своим одноклассником, они декламировали собственные стихи. Увлечение сохранилось и в студенческие годы. Теперь уже Лавренёв слушал старшего Бурлюка – Давида, предрекавшего конец классическим традициям. Со своими стихами Лавренёв вошел в литературные салоны, где встречался с Маяковским, Кручёных, Третьяковым. Он находится в центре богемной литературной среды. В 1913 году примкнул к футуристам, был близок к группе поэтов «Мезонин поэзии» (Вадим Шершеневич, Сергей Третьяков, Лев Зак, Константин Большаков).

Лавренёва часто можно было встретить в «Кафе футуристов», «Стойле Пегаса», «Музыкальной табакерке». Об этом периоде он вспоминает в своей «Автобиографии» так: «Фильтрующийся вирус футуризма быстро проник в самые незаметные щели, поражал самых тихих поэтов. Вирус дробился, меняя очертания, маскировался, принимал вид то “эго”, то “кубо”, то просто футуризма. Вирус сразил и меня. Я нырнул вниз головой в эгофутуристическое море. Этот фантастический период я вспоминаю с нежной грустью и признательностью.

Драки, скандала, ножей, пунша из жил готтентотов,

Темного, пряного пунша – утолить звездный

садизм…

Женщина – истерика в колье из маринованных

шпротов

Встала над миром, обнажив живот – силлогизм.

Стихи, “где серые мыши тоски грызли синий бархат мечтаний”, “жадные алые маки питались соками страшных побоищ”, а “скользкие черти в кровавых очках шныряли в глухих провалах”».

Первая мировая война, в которой Лавренёв участвовал артиллерийским офицером (он был мобилизован в 1915 году, окончил военное училище и был послан на фронт в чине поручика), многое показала ему в новом свете. Лавренёв в прозе пытался выразить протест против войны.

С началом войны для Лавренёва-писателя мир обнажается. «Я увидел трагедию мировой бойни» – напишет он. И уже через год после решительной встречи с действительностью Лавренёв пишет свой первый рассказ «Гала Петер» (1916). Именно его он считал именно началом своего литературного пути.

«Я до сих пор люблю этот рассказ даже с его детскими недостатками, – писал Борис Андреевич в 1957 году. – Поручик Сергеев написал рассказ, который обязан был написать, когда собственными глазами увидел разорванные в клочья человеческие тела». На титульный лист Борис Лавренёв вынес название известной шоколадной фирмы «Гала-Петер». Шоколад до безумия обожал юный поручик Коля Григорьев, чья биография напоминает авторскую. Война все вытравила из души Григорьева, кроме «любви к шоколаду». Шоколад в убогой крестьянской избе, в блиндаже, шоколад, незримо связывающий людей, являет бессмысленность и безнадежность свершающегося.

Получив командировку в Киев, Лавренёв отнес рукопись в редакцию благотворительного альманаха «Огонь». Рассказ понравился, его незамедлительно сдали в типографию. Столь же быстро цензура наложила запрет, полиция конфисковала рукопись и рассыпала набор. Встреча начинающего прозаика с читателями не состоялась.

Во время Первой мировой войны в 1916 году Лавренёв был отравлен газом и пять месяцев лечился в Евпатории. Результат пребывания писателя в Евпатории – повесть «Марина». Февраль 1917 года застал Бориса Лавренёва в Москве, он принял должность коменданта штаба революционных войск гарнизона, вскоре – адъютанта генерал-майора Голицынского. Затем он становится офицером Добровольческой армии, но вскоре, вернувшись в родной Херсон, переходит на сторону красных.

В годы Гражданской войны Борис Андреевич служил в артиллерийских частях на Украинском и Крымском фронтах, был командиром бронепоезда. В 1919 году он становится комендантом советской Алушты. В июле того же года был тяжело ранен в ногу, когда банда атамана Зелёного прорывалась через железнодорожное полотно у разъезда Карапыши (Лавренёв руководил операцией). Уцелел документ о том, как вел себя краском Лавренёв в бою, и как его оценивало командование. Это справка, подписанная народным комиссаром по военным делам Украинской Советской Республики Н.И. Подвойским: «…т. Лавренев <…> остался один на позиции у разъезда Карапыши, в продолжение трех часов отбрасывая противника шрапнельным огнем <…> В ходе боя т. Лавренёв был серьезно ранен в ногу пулей <…> но не оставил командования и при переходе бандами под вечер линии железной дороги нанес противнику артогеном большие потери, заставив бросить в поле значительное количество вооружения и боеприпасов…». В московском лазарете рану вылечили, но с полевым биноклем пришлось расстаться, со строевой службы перейти в армейскую печать Туркестанского фронта. Политуправление фронта возглавлялось Дмитрием Фурмановым, оттуда и пошло их знакомство.

В Ташкенте в начале 1920-х годов Борис Лавренёв входит в литературное объединение «Чугунное кольцо». Там же он знакомится с Елизаветой Гербаневской, ставшей в 1927 году женой и верной спутницей писателя. Ей посвящены поэтические строки под названием «Встреча»:

Милая затворница Джульетта,

Знаю, ты подумала о том,

Что опасно приглашать поэта

В воскресенье в тихий белый дом…

С 1923 Борис Лавренёв жил в Петрограде, работал в газетах и других периодических изданиях. Как прозаик в печати он дебютировал в 1924 году. Тогда же вышла первая книга Лавренёва «Ветер», объединившая ранние прозаические вещи писателя (включая «Гала-Петер»). В 1925 году им были написаны роман «Крушение республики Итль», рассказ «Срочный фрахт». В 1927 году он принял участие в коллективном романе «Большие пожары», публиковавшемся в журнале «Огонек».

Как драматург Лавренёв дебютировал в 1925 году пьесой «Дым», рассказывающей о белогвардейском мятеже в Туркестане; в том же году под названием «Мятеж» пьеса была поставлена в Ленинградском Большом драматическом театре. Вместе с Константином Тренёвым и Всеволодом Ивановым он был одним из создателей жанра героико-революционной драмы.

Творческой удачей писателя стала повесть «Сорок первый», написанная в 1924 году за два дня. Хотя за финал этой повести Лавренёва стали называть «попутчиком» (стоит ли плакать над белым офицером?), постоянно припоминая его непролетарское происхождение и недостаточность классового чутья. Но повесть пользовалась успехом, и дважды в истории советского кино была экранирована – в 1927 году (с Адой Войцик) и 1956 году (с Изольдой Извицкой).

В 1927 году увидела свет пьеса «Разлом», имевшая большой успех и в течение тридцати лет не сходившая со сцены театров. С конца двадцатых до конца тридцатых годов прошлого века Лавренёв пишет повести «Гравюра на дереве», «Большая земля», «Чертеж Архимеда», пьесу «Начало пути».

В 1930–1932 годах Борис Лавренёв входил в группу ЛОКАФ. Во время Финской кампании и Великой Отечественной войны он был военным корреспондентом ВМФ, куда ушел добровольцем. Много лет был председателем секции драматургов в Союзе писателей СССР. Лавренёву принадлежат публицистические статьи, памфлеты, фельетоны.

После войны Борис Андреевич Лавренёв поселился в Москве на улице Серафимовича, в доме, который Юрий Трифонов назовет «Домом на набережной». Большую часть времени он проводил в загородном поселке Переделкино.

Борис Андреевич Лавренёв был очень красив. Красив не только природной красотой, но и своим прекрасным духовным миром. Высокий, суховатый, подтянутый, с большими горящими глазами, благородным седым зачесом, в морском кителе, который он носил чаще гражданского костюма, Борис Лавренёв был образцом гармонически развитой личности.

Последняя московская квартира Бориса Андреевича сплошь увешана этюдами, пейзажами, портретами, написанными маслом и акварелью. Жена писателя Елизавета Михайловна Гербаневская-Лавренёва рассказывала, что Борис Андреевич до последних дней жизни не только напряженно работал над литературными произведениями, но и серьезно занимался живописью. В последние годы он переводил пьесы французских драматургов. Занимался переводами писателей Узбекистана, Казахстана, Таджикистана.

«Литература должна быть короткой, четкой и неправдоподобной до такой степени, чтобы ей можно было поверить. Для правды есть дневник происшествий и хроника. Литература должна взвинчивать и захватывать. Читаться запоем», – таково литературное воззвание Лавренёва молодым писателям.

«Я люблю живой народный язык, берегу его чистоту и борюсь за нее. Мне физически больно слышать изуродованные русские слова: “учеба” вместо “ученье”; “захоронение” вместо “похороны”; “глажка” вместо “глаженье”; “зачитать” вместо “прочитать” или “прочесть”. Люди, которые так говорят, – это убийцы великого, могучего, правдивого и свободного русского языка» (Б. Лавренёв «Автобиография»).

Борис Лавренёв скоропостижно скончался 7 января 1959 года. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.