Перефразируя одну из его сюжетных линий, новый текст Франзена, с полемической точкой притяжения в названии (в русском переводе сделан акцент на сопоставлении с понятием греха), представляет собой попытку и версию уже не столько «большого американского», сколько глобального романа. Широкая география: Европа, Южная Америка, Соединенные Штаты (упоминаются также СССР и Путин). Проблемы информации, ее источников и архивов. Дольки временного среза: крушение социалистического устройства восточноевропейских государств. Бури и привязки нашего времени: приватность и компьютерные технологии.

Первоначально несколько основных персонажей, сплетаемых в клубок сюжета, выписаны автором отдельно – каждый в своей сложности. Пип (Пьюрити – первое значение этого имени, совпадающего с названием романа, – чистота) конфликтует с матерью и не может добиться от нее правдивой истории о своем отце, которого не знает. Еще она должна вернуть долг за обучение в университете, а ее соседкой по квартире является Анагрет, которая убеждает ее обратиться за помощью к своему другу – Андреасу. Во второй части Пип исчезает, зато мы подробно знакомимся с Андреасом и узнаем, что их связывает с Анагрет. Если Пип ищет свое прошлое, то Андреас его скрывает. Франзен создает яркий парадокс: скрывая, он пытается отыскать оставленный след, скрываясь, становится публичным человеком. Хронология частей чередуется таким образом, что мы узнаем обоснование в некоей ретроспекции: истории как бы вложены одна в другую. И хотя в конечном итоге нас ожидает сюжетная избыточность, авторский замысел растет долго и томительно незаметно. Впрочем, фрагменты, из которых в конечном итоге складывается сложный пазл, имеют законченную и вполне продуманную структуру, иногда – с элементами экшн.

Что такое подлинная свобода и какова ее цена? Все в мире взаимосвязано. Связи имеют форму событий, свидетельств и документов. Доступная ограниченному количеству людей (спецслужбы Штази, хакерский проект «Солнечный свет», журналистское бюро Томаса Аберанта), информация объединяет, но и сковывает; тот, кому она принадлежит, получает влияние и представляет собой опасность. Интернет как форма общения. И как инструмент шпионажа. Чувство личной и коллективной вины писатель определяет (и описывает) по буквально «космической траектории»: «Вина была так велика, что обрела гравитационные свойства, искривила пространство и время»… Обращаясь к шаблону, в целом чуждому американской литературе, Франзен аккуратно воссоздает атмосферу ГДР накануне падения Стены. По впечатлению почти ностальгическое описание ушедшей эпохи и параллели, связанные с социализмом, придают его повествованию, – быть может, ложную – достоверность, основанную на доверии к сказанному. «Но что же станет спасением?» «Убежище он нашел в том уголке сознания, где была заперта безгрешная любовь к Аннагрет». «Любовь оказалась чем-то душевыматывающим, перекручивающим живот, диковинно клаустрофобным: словно в него втолкнули безмерность». Уголовное преступление прошлого определяет конфликт в настоящем, когда персонажи, наконец, столкнутся и станут мешать друг другу. Социальный сарказм. «Безнадежно загубленный мир» присутствует в каждой части. Слежка, паранойя… чистота. Непрерывный круговорот событий является обыденностью. А кроме того, зачастую мы живем в собственном, частном и воинственно обособленном пространстве: Лейле «хотелось, чтобы Чарльза [ее мужа] не существовало. В том параллельном мире, где его не было, она могла принять чрезвычайно привлекательное предложение Тома».

Психология персонажей размечена в тексте доминантными событиями. Хлесткий, чуть размытый в грамматике стиль. Метафоры нередко интереснее того сюжета, в который они заключены. Сквозь психологическую линзу, в преувеличительном стекле искажения вдруг появляются политические процессы, тогда как сумасшествие описывается суховато и предсказуемо. Интеллектуальный, изысканный поиск деталей, всегда свойственный Франзену, неожиданно становится неуместным в потоке смятения. Возникающий саспенс носит несколько лабораторный характер. В книге много литературных ссылок и перекличек.

То, что считалось раньше грехом, перестало быть запретным. И все же поток физиологических подробностей разрушает готовность к сопереживанию. Автор многократно умножает сюжетные линии, создает персонажей-двойников и сочетает чувство юмора с умением создать удивительно мрачную атмосферу; порой за насмешкой искусно скрыто значение, которое следует понимать буквально. Мелкий рисунок, сексуальная провокация. Интеллигентная, аккуратная непристойность в каждом фрагменте. Энергичные и неожиданные коннотации: «Телефон звонил и звонил. Это были те же пощечины, но ослабленные расстоянием». Частные истории рассказаны в холодных, хотя и напряженных тонах. Стилистика отдельной фразы мало отличается от выстраивания сюжета: она надстраивается и получает развитие в соответствии с новым витком смыслов. Техника отнюдь не универсальна, но находится в выверенном пространстве собственных правил.