Тем, кто в 1990 году заметил первую книгу поэта Андрея Ширяева (1965–2013) «Продрогший пантеон», исключительно повезло. Они наверняка не пропустили три последующие книги: «Мастер зеркал», «Глиняное письмо» и «Бездомные песни». Они ловили каждую весточку о нем, живущем с 2002 года далеко-далеко от России, в экзотическом Эквадоре. Тем более повезло тем, кто знал Андрея лично, дружил с ним или хотя бы участвовал в одних и тех же затеях, мероприятиях, творческих и коммерческих проектах.

Но и боль утраты для этих людей была куда большей, чем для тех, кто «проснулся» только от самоубийственного выстрела в октябре 2013 года, ставшего поводом узнать, что, оказывается, жил на свете такой неординарный, талантливый человек. Что он родился весной 1965 года в Целинограде (тогда Казахская ССР, ныне Республика Казахстан), учился на журфаке и в Литературном институте, был бардом и бизнесменом, работал в компьютерной индустрии и писал коммерческую прозу, подолгу жил в Москве и Свердловске, а не подолгу – во многих и разных местах. Но все это были просто места жительства и роды занятий, в которых ежедневно прорастало главное – поэтическое творчество. То есть уникальный способ видеть и внутренне перерабатывать внешний мир, создавая равновеликую, но лучшую форму бытия в рождаемых образах.

Стихи 2012–2013 годов, из которых составлен сборник «Латинский камертон», безусловно, лучшие, зрелые, мастерские. Каждое стихотворение великолепно, а вместе они – бесподобное единое целое. Убедившись в этом, автор написал последние строки, уже без рифм и ритма: «Мне пора. Последняя книга дописана, верстка передана в добрые руки… Спасибо всем, кого я люблю и любил… Быть или не быть – личный выбор каждого. Чтобы не оставлять места для домыслов, коротко объясню. В последнее время два инфаркта и инсульт на фоне диабета подарили мне массу неприятных ощущений… Грядущее растительное существование – оно как-то совсем не по мне. Так что действительно пора. Заодно проверю, что там, по другую сторону пепла. Может, и увидимся».

Глупенькая мысль о таком способе «пиара»: застрелился нарочно, чтобы заметили, – заметалась по Сети сразу же, но очень скоро была безоговорочно отвергнута неопровержимым открытием большинства, до тех пор не читавших Андрея: его стихи – настоящие! Они достойны места в великой русской литературе, они на века, а главное – очень нужны сегодня. Потому что помогают современнику познавать мир, устанавливать с ним отношения, доверять ему и защищаться от него, забираться в дальние закоулки планеты и возвращаться домой. Или строить дом там, где сердце подскажет. Или становиться космополитом. И всегда и везде быть свободным, умным, ярко индивидуальным без мелкого самоутверждения, любования собой или сведения счетов.

В стихах Андрея Ширяева практически нет биографических примет и опор, кроме изредка вовлеченных в образный строй пейзажно-временных зарисовок: «Я в Аргентине, дед. Парик с тремя хвостами / сожрала моль, и вечный Крест над головой. / Здесь просыпаешься, как будто в Казахстане – / Вокруг такая степь да степь, хоть волком вой». Или: «Пресный пейзаж. Ничего не поделаешь, Англия, / я неизменен с тобой, изменившейся. Рок. / Вечное, точно туман, одиночество ангела, / вьющее гнезда в трактирах у сельских дорог».

Невозможно как-то связать эти художественные кадры с событиями видимой миру частной жизни автора. Разве что констатировать, что за пределами России он так же много путешествовал, как на родине. Зато в каждом стихотворении можно обнаружить отсветы и отзвуки шедевров, созданных мастерами прошлого. И на основании этого заявить, что поэт был человеком начитанным и высокообразованным. Но привязать его собственное творчество к ученичеству и сходству с конкретным предшественником нет никаких оснований. «Стихи Андрея Ширяева – летопись попытки воплощения в человеке современном универсального художника, соблазненного гармонией шедевров мировой культуры и увидевшего путь к проявлению полноты богоподобия во взятии на себя миссии Творца», – так директор «Амфоры» Олег Седов определил суть творчества друга в послесловии к издаваемой его посмертной книге. Из этого определения можно развить мысль о секрете притягательности поэзии Андрея: он в своих стихах вел себя так, как хотел бы вести себя любой, хоть немного причастный к мировой культуре современник – стоя на плечах гигантов, тянуться к звездам. А что – весьма достойное занятие, притом не чуждое веселья и самоиронии, присущей нынешним нравам:

Поэзия – печальная овца

с невыразимо умудренным видом.

Я тайны государственной не выдам,

сказав, что в мире не найти лжеца

искусней, чем поэт. Он лжет, как дышит.

Он слышит, как дыхание колышет

тугую прядь у светлого лица,

он видит, как пульсируют сердца,

укрытые в темницах нежной плоти,

прядет любовь из локонов и слов –

и мир плывет в расставленные сети.

От честных глаз до лживых потрохов

он – полное собрание грехов.

Мой мальчик, аплодируя труверу,

не смей ни звука принимать на веру!

…но как же это вышло, что на свете

нет ничего правдивее стихов?