Фигура Егора Радова (1962–2009), сына публициста Георгия (Вельша) Радова и поэтессы Риммы Казаковой, не раз привлекала к себе внимание. Еще при жизни он был назван «русским Берроузом» не то за свою новаторскую (местами весьма резкую даже по сегодняшним временам) прозу, не то за «пожизненное удовольствие», так писатель говорил о привязанности к наркотикам, не дававшее покоя многим.

За свою жизнь Радов написал несколько романов (он умер в возрасте 47 лет на Гоа). Однако известность ему принесли рассказы. В изданный посмертно сборник вошли как известные, так и ранее не публиковавшиеся тексты.

Если верить Радову, то окружающий мир абсурден, смешон и страшен именно своей чуть ли не хармсовской вседозволенностью, в которой действительность трансформируется по любому принципу. Здесь можно жениться на моржихе, купить для утех котенка и без причины разлюбить женщину, жизнь и вообще реальность. Поэтому и крайности могут быть, что называется, за гранью добра и зла. А герои – подчиняться каким-то совершенно немыслимым понятиям. Чего только стоит одна мандустра! «Мандустра – благодать, одинаково присутствующая во всем. Если здесь дерьмо, то она есть его дерьмистость, если там верх, то она – верховность, если тут убийство, то она есть сам принцип его существования в мире и немире. Она есть эстетическая подоснова, а эстетичны даже хаос, ужас, мерзость и мрак. И скука, и случайное, и то, на что можно наплевать».

И думается, дело не в эпатаже и тех маргиналиях, до которых опускаются персонажи Радова в чаду бытового ада, все-таки живописуя жизнь во всей ее подноготной, без украшательств и скидок, писатель задается вопросом о выходе… Вот только ответ печален.

Угаданы Радовым многие интонации, звучавшие как у параллельно работающего Дмитрия Горчева, так и у творящего по сей день Юрия Мамлеева. Легко по радовской прозе определимы и тенденции. Но это тема отдельного большого разговора.