Виктория Иноземцева — поэт не начинающий (первые публикации относятся к 1989 году, тогда стихи выходили еще под ее девичьей фамилией Гетьман), однако редко печатающийся. Происходит это, потому что пишет Иноземцева нечасто. Впрочем, некоторая интимность ее стихотворного тона и тематическая избирательность не предполагают частых излияний.

Однако рука и стиль опытного поэта особенно отчетливо видны в последней книге. Сборник открывается и завершается двумя наиболее сильными стихотворениями («Бабушка расстилала материю» и «Душа продлится миллионы лет»). Однако, что характерно, откровенно плохих стихов в книге нет, но есть слабые.

Так уж получается, что как только Иноземцева вспоминает о том, что она в первую очередь не поэт, а женщина, тексты ее становятся на порядок хуже. Они наполняются бытовыми заботами и плоскими метафорами. Например, в «Так вышло, я многое в жизни живу» она пишет: «Три года с полтиной достаточный срок, / чтоб выучить жизни домашний урок, / и все объяснить на своем языке, / и спрятать конфету в счастливой руке». Подобное могла бы написать любая поэтесса без особых усилий. Но проходных текстов, к счастью, в сборнике немного.

В целом стихи Иноземцевой плотны и сложены. Мир, изображаемый поэтом, тоже отнюдь не прост.

Здесь ткань бытия уподобляется материи: «Бабушка расстилала материю, облака / расходились по воздуху, и ее рука / щупала ножницами неведомые края / первозданной материи, безраздельного бытия». Сама же прародительница — Богу («Бог раскроил материю и собрал на живую нить / Уже ничего не выдумать, не изменить. / Стрекочет зингер, в железной руке игла, / рубец протыкая, по старому шву легла»).

Но Бог, нужно сказать, в поэтической системе Иноземцевой не только творец, основа основ, но и сама материя. «Мелом льется набело отдаленный след — / ничего бы не было, если Бога нет». Вообще для поэта очень важен вопрос божественности и, если так можно выразиться, приземленности человека: «… когда б в нас самих внутри был Бог, / он сам бы брал поэзию, как мог, / в ладони мял, горсти не разжимая; / так держит мир в невидимых руках, / сгребая пыль златую, на веках / она блестит, и тонет в облаках / земля его метафора живая».

Постоянно возникает тема пустоты и несчастья, как следствия этой ненаполненности, причем в глобальном смысле: «Потому современный язык так прост и нем, / что слова не слышны и прозрачны, хватает тем, / и душе не к лицу убранство — она пуста / и очерчена, как пространство внутри листа».

Непрерывно Иноземцева говорит и о душе. «Душа тонка», как и жизнь, но в отличие от последней, естественно, бессмертна: «Душа продлится миллионы лет, / прольется, и дальше рвется след, / но ты живешь — движенья, звуки, шепот, — / и помнишь мир с начала бытия, / душа твоя и как бы не твоя, / и в ней откуда жизни старый опыт». В какой-то момент поэт, будто отталкиваясь от земли, уходит в дали дальние и бытийные разговоры. «Когда Господь дает иное зренье — / пронзительное виденье, старенье, / взросление души — сырого дна, — / по крапинам, по крупам, по волокнам, / как контуры домов по бурым окнам, / подивишься — как издали видна / земная жизнь, ясны простые темы». Впрочем, иногда речь Иноземцевой делается невнятной, а порой даже неуклюжей, тогда крик «заминается губами у рта», а душа в теле «искорежена». Опять же подобная стилистическая неточность и избитость определений крайне редки. Но иногда Иноземцева берет просто невероятно высокую ноту: «Ты пройдешь по времени, как Иисус Христос по воде / проходил, — неровен шаг, тяжела вода, / хлипы, всплески, силы Господние, но нигде / не останется твоего следа». Неровность стиха свидетельствует, скорее, о его жизни и полноте, хуже, когда поэт работает на одном уровне.

В целом же образы четки, ярки и объемны. «Самовар на веранде, замучен игрой / пес, на задних танцующих лапах», «душа острей осколка», «легок мир, и колышется дно, впереди расставанье одно, / воздух тонкий волною коснется простыни, и ребенок проснется / и захочет попить молока, но еще не проснулся пока». Пространство, в котором существует лирическая героиня, огромно. Но все равно кажется недостаточным, ведь душа непрерывно растет, а с ней и тело: «Чистый фаянс щеки, филигранных очей смола, / Перехлестный наплыв руки, и одежда уже мала / становится мне, разрывается на лету, / я лечу во сне, я кричу, я уже расту».

Любопытно и то, что помимо рассуждений о Боге, душе и бытии Иноземцева все время говорит о жизни нашего века, быстрого, но в сравнении с божественным длением хрупкого и короткого. «Прозрачный век пока не прожит, / вечный мир дрожит живой, / млечный пар крошит и кружит / звездный мрак над головой». Кстати, «тонкий» и «прозрачный», похоже, любимые эпитеты поэта. А еще «Этот век, тот, что был настоящий и стал / нереальный, разбитый, казенный, — / от всемирного счастья пустой пьедестал / в рыжей краске, в пыли черноземной, — / проступает сквозь миф, и живого лица / Бог не встретит в потоке движенья, / да и сам не узнает себя до конца, / не увидит свое отраженье». Все же главное не это: «По рождению мы слепые, на пустыре / мы одни, и другое дело родиться зрячим — / применить центровую силу в живой игре, / в упоительном теле жить, от крови горячем».